Сестра моя - Иви Тару

шум. Переслава подозревала, что домовик ей специально не дает поближе к девчонкам подойти. Ничего, как только Боягорд отдохнет, выспится, она ему расскажет по баню и как лешачка его дочь чуть не придушила до смерти, а то вон она расселась на лавке, как дома у себя!

Рада тоже не спешила к отцу с жалобами. Не привыкла, да и дела поважнее были. В купальскую ночь, отбив Зо́рю от насильника, она отвела ее на реку, где они зашли в воду, смыли грязь, привели волосы друг другу в порядок.

‒ Не рассказывай никому, ‒ просила Зо́ря. ‒ У нас же сама знаешь как ‒ из мухи сразу быка сделают. Да и стыдно.

‒ Вот еще! Тебе-то чего стыдиться? Ты, что ль, его под куст тащила? Это ему стыдно должно быть: не сумел девку уговорить, так силой решил. Кто хоть таков?

Зо́ря глаза вытаращила:

‒ Не знаю: лица не видела, он сзади подкрался, схватил, тряпкой рот замотал...

Она приготовилась снова заплакать, но Рада плеснула ей в лицо водой.

‒ Ну, может, примету какую видела?

‒ Да пошто он тебе сдался?

‒ Да вот сдался, ‒ Рада раздула ноздри. ‒ За такое на правеж надо, дознаться, может, не одну девку уже спортил. Только те молчат все, стыдятся. Неужто кологривский он? Если что, узнать сможешь?

Зо́ря помотала головой.

‒ Темно было, лица не видела, только смердело от него, как от борова. ‒ Она сморщилась и передернулась от отвращения. ‒ Еще костром воняло.

Точно! Рада вспомнила мерзкое зловоние и запах кострища. Неужто из Яровой ватаги кто? Руки ее сжались в кулаки сами, ох, и глупая она девка... сама не заметила, как в лесного татя чуть не влюбилась. Он же вот что со своей ватагой творит... И не важно, что сам не такой. Как говорят, с кем водишься, значит, сам такой же.

На берегу все еще лежал Зорькин венок. Рада подняла его, протянула.

‒ Что, будешь судьбу пытать?

Зо́ря усмехнулась, головой покачала.

‒ Судьба меня уже нашла. Другой не надо. А твой-то венок где?

‒ Потерялся. Да и ладно.

‒ Ты видела, что за зверь татя прогнал? Я только слышала, как рычал кто-то, от страха сама не своя лежала, да показалось, что шкура светлая мелькнула.

Рада посмотрела на нее, помолчала. Не видела, значит, Зо́ря, что не зверь, а она сама мужику шею грызла. Во рту до сих пор стоял привкус крови, хоть Рада и водой речной от души прополоскала.

‒ Роща-то священная, берегиньская, вот и спасли тебя, послали волчицу-защитницу. Надо будет им подарочки отнести. Отблагодарить.

Зо́ря кивнула и вдруг бросилась ей на шею, зашептала в ухо:

‒ Знаю, ты меня спасла, это тебя берегини послушались, а я тебя обидела, прости, сестра.

‒ Прощаю, и ты меня прости, ‒ зашептала в ответ Рада. ‒ Нет у меня роднее тебя человека, кроме батюшки.

Взявшись за руки, они вернулись к кострам, там уже зажгли колесо, пустили по склону. Огненный круг катился, разбрасывая снопы искр, люди кричали, славили Купалу, просили доброго лета и теплых дождей. Колесо с плеском вонзилось в реку, к искрам прибавились пар, шипение. Торжествующий вопль раздался в толпе. Соединились вода и огонь, будет урожай, скотина даст приплод, заголосят в домах новые дети. Славься, Купала!

Усталые, пьяные не от хмельного, а от соединения плотского с божественным, Яви с Навью, разбредался народ с лицами отрешенными от всего земного. Хоть на одну ночку забыть о заботах и бедах ‒ оно и ладно.

Сейчас же девушки сидели рядком за столом, слушали рассказ о походе, угощались пирогами. Умила на стол подавала, на Раду поглядывала, но как-то странно, все глаза прятала. Может, обиделась на что, да вроде не было промеж ними ссор, может, просто устала, тоже ведь на Купалии ходила вместе с Переславой и другими мужними женками. Они с своем кругу празднуют, через огонь не прыгают, просто меж двух костров проходят для очищения, и детишек малых проносят, чтоб здоровья прибавилось, ну, и угощаются, меды пьют. В эту ночь весь мир веселится, радуется. Потом, конечно, усталость дает о себе знать.

После купальской ночи Рада спала весь день, благо никто не мешал. Домовик сон ее стерег: ни одна муха не то, что ни села, а и мимо не пролетела. Потом Рада проснулась, но вставать не спешила. Смотрела на потолок, матицу, откуда свисал бизантский светильник на цепочке. На плетенки из трав, которые сама собирала и под стропила привесила. Шевелиться не хотелось, надо было все хорошенько вспомнить, осмыслить, что с ней в ту ночь произошло. А случилось так много всего, что не одна ночь, казалось, прошла, а целая неделя. Она перебирала события: Яр, Зо́ря с каким-то парнем, потом ссора, Бронь-гора...

При мыслях о походе в Навь, сознание начинало мутиться. Слишком много Елага сказала такого, что не только ясности не добавило, но еще больше все запутало. Слово она такое сказала, от чего бежать хотелось на край земли, да разве от себя убежишь? Дитя зарочное... Она, Рада? Ум не верил, отказывался, а сердце стучало: да-да, так. Вот откуда всё. Вот почему она такая. Может, матушка потому так рано ее покинула?

Рада рывком села. Матушка! Ведь это она мать свою вчера видела! Она и мечтать не могла. Жаль, не дали им дольше увидеться. Зато хоть знать будет лицо ее, вспоминать не просто какую-то фигуру безликую, а вот ее, такую ‒ красивую, стройную, с рыжими волосами, так похожими на ее собственные. Ах, как жаль, что не успела ни о чем расспросить. Будет ли еще встреча или то последняя была? Не хватает ей умения все понять, надо, как и решила, на Бронь-гору ей отправляться, но сначала еще одно дело довершить. Неотложное.

Сборы ее прервал приезд отца и сборище в доме Боягорда. Конечно, радовалась она возвращению, но на отца тайком поглядывала, спросить не спросить у него? Ведь знает же наверняка. Потому про мать и не говорит никогда, что виноватит ее?

Но как она не храбрилась, спросить у отца не решилась, подумала, вот схожу в лес, тогда и пристану ‒ пусть все-все расскажет.

В лес она собралась через день после отцова возвращения. Венрад рано встал, еще затемно, она из светелки услышала, тоже вскочила, кашу сварила, хлеб достала, порезала, крынку маслица на стол поставила. Сама тоже поела.

‒ Ты куда собрался, в гостиный двор?

Венрад кивнул, старательно подчищая