Сестра моя - Иви Тару

‒ Ты же шутишь?

‒ Нет, ‒ помотала она головой. ‒ Так как?

Он взял ее лицо в ладони, приподнял.

‒ Взял бы, коли сам знал куда идти. А так... Долгие скитания нам предстоят, не всяк мужчина выдержит.

‒ Значит, девке, по-твоему, дома сидеть, да щи варить?

Его губы тронула усмешка, нет, не обидная ‒ грустная.

‒ Щи, не щи, но в лесу теплой печки нет, ночевать на земле придется, хорошо, если до холодов найдем, где зимовать, а как нет?

‒ А как нет ‒ землянку выроем, печку сложим, дрова в лесу сами растут, еда по земле бегает. Что ж, ты думаешь, я всю жизнь в тереме просидела? Сам видел ‒ мои руки не только веретено держать умеют.

Яр негромко рассмеялся.

‒ А не жалко тебе будет дом, родителей оставить?

Рада хотела было возразить, что нет не жалко и осеклась. Отец... Зорька... Неужели сможет бросить их тут, оставить, отправиться куда глаза глядят? Не сможет, нет. Мечта о походе за новыми землями на глазах рассыпалась, как горох из опрокинутого туеса.

Яр понял, вздохнул, скорее облегченно, чем разочарованно. Все, что он сказал ‒ правда, да не вся. Не только холод и голод путников по неизвестным местам поджидают. Еще не известно, как пришлых местное население примет, могут и на вилы поднять, да мало ли опасностей впереди ждет. Парням его и то боязно, а если он девку с собой потащит, совсем худо будет. Да и как ее тащить-то? Замуж ведь не просится, сам он тоже не готов сватов засылать ‒ да и смешно было бы в его случае.

Они уже довольно далеко отошли от общего гуляния, костры, люди виделись маленькими, звуки веселья долетали отдельными взрывами смеха, обрывки песни: «...темная ночь... где твоя дочь...» Яр взял Раду за руку, привлек к себе, вдохнул запах волос, отдающих душицей и клевером, она не отодвинулась, стояла и дышала ему в грудь, сопела. Плачет, понял он, и сердце вдруг стало большим, огромным, так и бы вобрал в него всю эту ночь с кострами, песнями, звездами и с ней ‒ зеленоглазой охотницей. Потому что не повторится больше это чудо, не держать ему ее в объятиях, не целовать...

Не успев даже понять, что делает и зачем, он склонился еще ниже и поцеловал: раз, другой, а когда она робко ответила и потянулась к нему, дал волю рукам и губам. Тискал, мял ее, целовал нос, мокрые глаза, шею, маленькие ушки, что прятались под тугими завитками волос. Да и она гладила его за плечи, теребила волосы, стискивала так, что больно и томно делалось не только в голове. Вдруг она отодвинулась от него, уперлась ему в грудь вытянутыми руками.

‒ Стой!

Приказ, отданный каким-то нездешним глухим голосом, отрезвил Яра. Он тяжело дышал, она тоже. В приоткрытом рту белели жемчужинки зубов, глаза блестели огнем, как у зверя лесного в ночи.

‒ Ну и иди тогда, нечего мне тут, ‒ она медленно убрала руки. ‒ Прав ты, не по дороге нам. Ищи свои земли с соболями да куницами, про меня забудь. И я забуду.

Схватить бы ее, да уволочь, мелькнула у него мысль. И наверное, эту мысль она прочитала в его глазах, прищурилась. Яр не двинулся, слова не сказал, когда она сделала шаг назад, другой, повернулась и кинулась бежать туда, где в небо возносились языки пламени и снопы искр, что стремились достичь своих небесных звездных сестриц.

Глава 19. Дитя зарочное

Ноги несли ее по траве, пятки вбивали мелкие камешки в землю, не чувствуя боли. Как же горько, как сладко, как необычно! Никогда она не чувствовала себя такой легкой и тяжелой одновременно. Думаешь, подхватит сейчас ветер под белые руки и понесет былинкой сухой, а потом сбросит прямо под землю в глубь на два аршина. Рада остановилась лишь добежав до воды. Уперлась руками в колени, подышала. Губы горели, щеки пылали, все тело словно угольями обсыпало. Она подобрала подол рубахи и зашла в воду, омыла лицо. Стало чуть легче.

Только что Яр отказался от нее, это больно ранило, но зато у нее останутся эти мгновения нежности и страсти, с которой он держал ее в руках. От одной мысли об этом ее начинало трясти. Неужели он уйдет, уйдет и не вспомнит о ней, наверное? В чужих краях девки небось тоже имеются. Пока бежала от него, от его губ и рук, все надеялась, что догонит, вернет, скажет что-то... Каких слов ждала ‒ и сама не могла представить. Каких-то. Рада тряхнула головой, снова умылась. Вышла на берег, посмотрела туда, где веселится народ. Да какое ей дело до лесного бродяги? Подумаешь, губы нежные и руки горячие. Да она себе таких два десятка найдет!

Рада побежала к кострам, схватила по пути какого-то парня за руку, потянула за собой. Он и не думал отказываться. Разбежались, прыгнули. Как ни держал крепко парень ее руку, а все одно не удержал. Разжались пальцы, будто сами собой. Рада отбежала, смеясь. Эх, ты! Упустил свое счастье! Тут уже кто-то следующий подхватил ее за руку, закружил, завертел, она и не видела кто. Один, второй, третий тянули ее, каждый к себе, она ловко уворачивалась, убегала, дразнясь и сталкиваясь с другими девушками, которые так же хохотали, прыгали, раззадоривали парней. Рада вдруг встала, руки к груди прижала, всмотрелась: Зорька сидела чуть поодаль костров, да не одна. Да не просто сидела, а целовалась. У Рады от изумления рот открылся. Ай, да сестрица! Кто-то позвал Зорькиного молодца, он поспешно ушел, куда-то вверх по склону. Зо́ря осталась сидеть и все смотрела ему вслед.

Рада пошла к ней, Зо́ря увидела, вскочила.

‒ Ты где была?

В ответ Рада просто кивнула в сторону.

‒ К кузнецким ходила, а ты тут время зря не теряла. Что за молодец тебя обнимал-целовал?

Глаза у Зо́ри вспыхнули.

‒ Помнишь реку? Парня, что тонул? Так вот он!

‒ Да ну! А ты и поверила?

‒ Так у него варежка моя, он ее забрал. Говорит, оберегом ему стала.

Рада лишь губы поджала. Зорька доверчивая, ее обмануть ‒ что у ребенка блин из рта вынуть.

‒ Понятно. Тот самый ящером укушенный, что ли? Что хотел от тебя?

‒ Обещание исполнить. Помнишь, говорила, он жениться обещал?

‒ Ну, обещал, если не путаешь. И что, вот так за