Сестра моя - Иви Тару

Как и думала, удалось Зо́рю подловить, когда та из бани вышла, распаренная, в чистой рубахе, из-под льняного плата по спине волосы мокрые струятся. Рада коротко свистнула, Зо́ря обернулась, увидела, побежала мелко ногами перебирая. Рада утащила ее за угол овина.

‒ Как ты, сестрица? ‒ Рада не спешила обниматься, держала ее за плечи, рассматривала. В глаза глядела, не мелькнет ли в них что нездешнее, чуждое.

‒ Не знаю, ‒ призналась Зо́ря, ‒ очень странно. То весело, то грустно. То плакать хочется, то петь, танцевать. Устала. ‒ Она прижала кулачок к груди. ‒ Болит все.

‒ У меня тоже болит, ‒ Рада, наконец, обняла ее. ‒ Спина. Как мать твоя по ней ушатом съездила, так и болит.

‒ Ой, ‒ Зо́ря качнула головой, ‒ ты хоть не слышишь ее стенаний, а мне с утра до вечера слушать приходится. Скорей бы уж наши батюшки вернулись. При отце мать тихонько себя ведет.

‒ Да, скорей бы. Соскучилась я. Может, завтра приедут? Как раз на праздник.

‒ Хорошо бы. На берегу уже видела, столы ставят, бревно принесли живо-огонь**** добывать. Чучело Купалы завтра делать пойдешь? В прошлом годе так смешно было. Милорада, женка Устяши, такую моркву принесла, что все со смеха валялись. Помнишь?

Рада усмехнулась, вспомнив огромную морковину, приделанную к соломенному чучелу Купалы на месте детородного уда. День завтра обещал быть длинным, да он таковым и был. Купальский день ‒ самый длинный в году, ночь коротка. Утром молодухи пойдут нагишом в росу садиться, чтоб дитя зачать скорее, девки лицо умывать ‒ от прыщей избавляться. Бабы, что поумнее, росу соберут в скляночки, для заговоров и наговоров на здоровье и деторождение лучшее средство. Днем будут угощение на столы собирать, чучело мастерить, мужики столбы ставить с навершником-колесом, пропитанным дегтем. С утра до утра огонь и вода праздновать единение будут. Как костры зажгут, так хоровод заведут, потом через костры прыгать начнут, потом в реку полезут. Купальский огонь и купальская вода даже смерть отодвинуть могут. Найдутся и те, кто в лес пойдут, папоротников цвет искать и нечисти не испугается. Ведь в эту ночь грань миров исчезает, навьи духи свободно по земле ходят. Рада застыла. Если они тут свободно ходят, значит, и людям к ним можно?

Зо́ря погладила ее по щеке.

‒ Вот опять ты задумалась, сестра. Пора мне. Матушка сейчас выйдет, я нарочно раньше всех помылась, не парилась даже, знала, что ты ждать будешь, да и немоготно мне в такой жаре, дышать нечем и голова кружится. Завтра на Купалиях наговоримся, расскажешь мне, кто твои мысли так сильно занял.

Она улыбнулась, поцеловала Раду в щеку и убежала.

***

Переслава лежала на банном по́лке, длинные русые волосы мокрой змеей свились вокруг головы. Где-то внизу Умила поддала воды в раскаленный зев печки. Пар мягко коснулся обнаженного тела, погладил по спине, а потом по спине прошелся веник, обдав жаром. Хорошо-то как! Умила хлестала ее от макушки до пяток, хлестала так, что Переславе казалось в отместку за вчерашнее. Ничего, пусть знает свое место. Слишком воли взяла, раз решила, что она в этом доме не просто холопка. Пусть бьет, думает ей больно делает? Нет, боль ‒ это иное. Боль ‒ это когда сердце на кусочки режут, а никто не видит, и сказать некому. Она приподнялась, рукой показала Умиле ‒ хватит. Села, ноги вниз свесила, лицо руками огладила, прошлась по груди, бокам. Как бы ей хотелось, чтоб и душу так же вот распарить да омыть можно было. Чтоб смыло все тяжелое, нерадостное.

Умила стояла перед ней с веником, ждала, что хозяйка прикажет. Видела, Переслава, что разглядывает ее холопка, водит по телу глазами.

‒ Что смотришь?

‒ Ай, и хороша ты, хозяюшка, ‒ пробормотала Умила, ‒ как девка прям. И не скажешь, что ребеночка выносила.

Похвала заставила нахмуриться. Вроде и польстила, а все кажется, что укором сказано. Выносила, да одного всего. Умила троих родила, все уже выросли, кто куда разбежался. Раз за разом сыновей рожала, может, и больше бы родила, если б Макошь послала. И чего бы не родить, вон бедра широкие, груди как кочаны капустные. Переславе восемнадцать было, как она за Боягорда вышла, Умила старше была годков на десяток, тогда разница не так заметна была, сейчас же Умила ей по виду и в матери годится. Только с матерью Переславе никогда поговорить по душам не хотелось, а вот с холопкой всегда общий язык находила. Боягорд уже лет пять как из стряпух ее ключницей сделал за верность и расторопность. Вчерашняя угроза продать ее в робы на южных базарах просто угроза, нет у нее такой власти. А что есть-то? Одна лишь дочь, да подарки мужнины. Одна она на всем белом свете, хоть и при живых родичах.

‒ Что ты, матушка? ‒ всполошилась Умила, видя, как по щеке Переславы катятся слезы. ‒ Да что случилось?

Переслава протянул к ней руки.

‒ Прости ты меня, ради дня Купальского! За вчерашнее, за слова грубые. Не в себе была, испугалась сильно.

В ответ Умила разрыдалась только сейчас поняв, как обидели ее вчерашние пощечины, а вовсе не угрозы хозяйки ‒ продать-то ее хозяин не даст, да и сыновья давно предлагали ей выкупиться. Она все не решалась, привыкла к дому, к людям, к спаленке своей, хоть и небольшой, но давно обжитой. Здесь ей и почет от челяди, и от хозяев зла не видела, чтоб такого уж совсем невмочного. У сыновей же с невестками придется уживаться, притираться. Нет, такая уж у нее судьба, видать ‒ за чужим добром приглядывать.

‒ Да я ж понимаю, ‒ Умила утирала слезы, ‒ сама мать. Зоренька-то такая красавица, слов нет. Вон как за последний годочек расцвела, грудь рубаху распирает…

‒ Вот и норовят ее сглазить, особенно девка эта. Ох, Умила, чует мое сердце, погубит она Зореньку. Ты уж обещание сдержи, честно Боягорду расскажи, что в бане видела.

Умила еще раз всхлипнула и замолкла. Ох, тяжкий выбор ей предстоит. Рада ж не злая совсем, наоборот, веселая, до помощи всякой охочая, работящая. При ней Зоренька и правда другой становилась: работы не чуралась домашней, девичей, и слез и капризов меньше стало. Другая мать радовалась бы такому, ан нет.

Переслава встала, пересела на лавку у стены, взяла мыльный корень, Умила поливала ей