Сестра моя - Иви Тару

‒ А вот представь, что я тать. Что делать будешь? Слезы не помогут, я злой, сильный. Конец тебе пришел, девица.

‒ Да прям!

Она ткнула его локтем в бок, он засмеялся:

‒ В битве противник твой в латах будет. От такого удара шума лишь много, а рука у тебя онемела.

‒ Если он в латах, так и я. Руке ничего не будет.

‒ Хм... ‒ Он положил подбородок прямо на ее макушку, для этого шею пришлось нагнуть. ‒ Ну и маленькая ж ты!

Она голову тоже наклонила, уклониться пыталась. Потом саданула пяткой ему по ступне, вернее хотела, но ногу-то он убрать успел, тут она и подсекла его за щиколотку.

Яр упал на спину, но из рук ее не выпустил, лишь развернул к себе лицом, увидел перед собой ее широко распахнутые глаза, перекатился, подмял под себя, распял руки на земле. Она смотрела на него все так же во все глаза и даже рот приоткрыла, то ли от удивления, а может, от страха, но молчала, пощады не просила. Он тоже молчал, завороженный тем, как в глубине ее глаз переливается зелень, от нежно травянистого до цвета темной болотной травы.

‒ Проиграла, ‒ сказал он, когда молчание затянулось, и надо было уже что-то решать: то ли целовать ее начать, то ли еще чего... Впиться бы в эти губы, прикусить до стона...

‒ Нет, ‒ коротко бросила она, глаза сузились, ноздри раздулись.

‒ А вот и да, ‒ Яр чуть приподнялся, ему казалось, что своим весом он ее сейчас в землю вдавит, так что потом откапывать придется, но не встал.

‒ Нет! ‒ Она помолчала, потом вздохнула и призналась: ‒ Да. Твоя победа. ‒ Вздохнула. ‒ Пусти. Пора мне.

Яр вскочил, подтянул ее вверх, поставил на ноги. Подобрал деревянный меч, припрятал его и слегу в траву у дерева. На Раду старался не смотреть, она отряхивалась, сметала с косы травинки и хвою, оправляла выбившуюся из-за пояса рубаху. Надо было что-то сказать, но он не знал что. Не придет, наверное, больше. Ладно. Он вздохнул, постарался, чтоб не услышала.

‒ Ой, смотри, тут колодица**, ‒ услышал он ее удивленный голос.

Рада показывала на сооружение из жердей, спрятанное меж двух осинок, за границей поляны.

‒ То моя, ‒ пояснил Яр. ‒ Зимой ловил. Сейчас зверь севернее ушел. Иногда жалею, что я не куница какая-нибудь, уже добежал бы до моря Биармского.

‒ Куница! ‒ фыркнула она. ‒ Еще соболь, скажи. Может, белая виверица***?

‒ Да хоть зайцем, ‒ усмехнулся он.

Когда она расхохоталась, он понял, что обиды не держит. И хорошо, значит, не успела понять мысли его не совсем честные.

Рада подняла шапку, натянула на голову. Ей давно надо было идти, но почему-то не хотелось. Яр открылся ей с другой стороны, и видела она его теперь иначе, не оборванцем из лесной глуши, возможно, за что-то неправедное из рода изгнанным, а кем-то более близким, пока еще не поняла кем. Перемена эта случилась даже не потому, что вот только-только валялась под ним на земле и была в полной его власти, чем он не воспользовался, а из-за признания его, скорей всего, неосторожного и тем более ценного. Значит, вот куда нацелился. Биармия! Северная страна, про которую чудеса рассказывают, что зверя там столько, что он сам к человеку выходит. И что кое-кто из охотников туда смог добраться, но путь, конечно, никому не показывает, потому что дурных нет.

В задумчивости она даже позволила ему проводить себя до камня у кромки леса.

‒ Иди, давай, ‒ она махнула. ‒ Не смотри, мне переодеться надо.

‒ Завтра придешь?

Рада помотала головой.

‒ Купала же! Праздник. Совсем вы тут в лесу одичали. Иди!

Без лишних слов он повернулся и скрылся в кустах.

Рада долго всматривалась ‒ ушел, нет? Потом медленно переоделась, постанывая от боли в боках, наверняка утром обнаружится там немало синяков. Ныла натруженная мечом кисть, но еще более чувствительным стали места, где кожи касались его пальцы. Тело помнило тяжесть мужского тела на нем, как лежала распластанная, как жаром обдало всю от макушки до самых пяточек. Хорошо, хоть не заметил. Да и что с него взять ‒ мужчины такие вещи иначе чувствуют. Умилка с другими бабами в поварне меж собой всякого рассказывали, и про это тоже. Они с Зо́рей сидели в уголке, прыскали в ладошки, краснели, пихали друг друга в бока от смущения, но не уходили. Интересно ведь.

Рада поднесла тыльную часть ладони к щеке, ей показалось, что на ней еще остался его запах, и пока шла домой, через перелесок и полем, душа и ум ее жили в ладу, ровно до того, как показался высокий скат терема на дворе Боягорда. Дом, переставший быть домом. Еще раньше она думала, что дело в тетке Переславе, та злобненька, оттого и дому плохо. Сейчас же мысль пришла ‒ вдруг темное в душе Переславы не от нее самой, а от того, что в доме поселилось, оно слабые души в навь тянет, внушает неправедное. Выходит, давно уже в доме нехорошо, а она и не замечала, а может, не хотела замечать. Всегда ж проще голову под крыло спрятать, как птицы делают, и не видеть того, что не хочется.

Дома она выложила на стол травы. Собрала в кучки, что куда. Эти на печь сушить, эти в пучки по углам развесить, эти в мешочки, да в укладки, для запаха и защиты от червя. Пока хлопотала, поспела на печи каша. Домовик получил свою долю, из угла донеслось что-то вроде мяуканья. Рада усмехнулась. Домовиков обычно на ночь кормят, но у Рады он был избалован, вон как Зо́ря почти. Вспомнив ее, мысли вновь вернулись к нехорошему, тревожному. Теперь она уже сомневалась, видела ли то, что видела. От жары Зо́ря сомлела, а ей показалось в дыму да пару, что вырос у нее на груди игольчатый ледяной цветок. Увидеть бы Зорьку, поговорить, в глаза поглядеть, убедиться, что все страхи пустое. Но идти к ней боязно, не хотелось мать ее там встретить, вчера Переслава чуть не зашибла ее, спина-то до сих пор помнит.

Накануне праздника все баню топят, омываются, чтоб к Купальскому огню чистыми прийти. Зо́ря по любому пойдет, обычай соблюсти, даже если мыться не станет после вчерашнего, а вот потом Рада с ней и перемолвится. Повеселев от того, что решение