Сестра моя - Иви Тару

‒ Темная ночь, ‒ подхватили тут же еще несколько голосов. ‒ Где твоя дочь?

‒ Во саду-садочке... ‒ запели уже все. ‒ Рвет в венки цветочки...

‒ Рвет в венки цветочки...

Хороводный круг завернулся, уже был виден его конец, скоро замкнется. Зо́ря протянула руки последней девице в цепочке, но тут откуда-то набежала гурьба парней, с гиканьем, с присвистом, разбила круг в нескольких местах, встали в хоровод. Один из парней протянул одну руку последней девушке, вторую протянул Зо́ре. Она смотрела на него, хотела лицо увидеть, но из-за густого пышного венка, видела лишь кончик носа, губы и подбородок с небольшой, еще юношеской бородкой.

‒ Ай, краса моя, ручка-то холодная какая, дай согрею, ‒ парень стиснул ее ладонь крепко ‒ не вырвать.

Как же больно было руке, как жарко! Аж ноги подкашивались, но Зо́ря шла, держалась, всем телом чувствуя идущего рядом парня. От него пахло травами, чуть железом и кожей и еще чем-то сладким, может, медом. Бортник, что ли? Очень хотелось повернуться, посмотреть на него внимательно, разглядеть, что там под веночком, глаза увидеть. Почему-то важным казалось, но она так и не решилась. Три раза провернулся хоровод, прежде чем распался.

Рассыпались по берегу девки и парни, с хохотом и шутками-прибаутками. Одна пара разбежалась, прыгнула через костер. Но не удержались за руки, расцепились пальцы. Знать, не крепка любовь. Зо́ря смотрела, как все больше и больше пар совершают прыжки. Одинокие девушки тоже прыгали, не всем еще замуж пора, а очищение купальским огнем дело нужное.

‒ Что, душа моя, не прыгаешь?

Сердце окатило кипятком, она подняла голову. Парень в венке стоял рядом, она видела улыбку на его губах. Но не узнавала, не из тех он, что на девичьи посиделки в беседы приходили. Может, с другой части города, из Кузнецкой или Мистинской? Да нет, все равно бы мелькал тут и там. Парней, чьи семьи невест присматривали, все знали, хотя бы по имени да описанию. Парень подошел, взял за руку, она почему-то не сопротивлялась.

‒ Все еще мерзнешь? ‒ он наклонился и заглянул ей в глаза.

Сама не зная как, Зо́ря набралась храбрости, протянул руку, приподняла его венок, сдвинула со лба подальше. Увидела глаза, и словно кольнуло что-то, какое-то далекое, забытое. Парень положил ее ладошку между своими, поднес к губам, подул, согревая, то же самое сделал со второй рукой. А Зо́ря все стояла и смотрела, даже слов не находила. Хотя надо ж было что сказать. А что?

‒ Ручки-то у тебя маленькие, как у ребенка, ‒ парень гладил ее ладонь, пальчики перебирал, как на гуслях играл. ‒ Такими ручками, только пух небесных коз прясть на серебряной прялке.

Зо́ря фыркнула и немного очнулась.

‒ А и мастак ты слова говорить. Как боян-кощунник прямо.

‒ Слово мое честное, нет привычки неправду баять. Ты, скажи, душа моя, как имя твое?

‒ Тебе зачем? В ночь Купальскую нету разницы кого как зовут.

‒ Как знаешь, душа моя. Свое имя скажу тебе без утайки. Ратимиром меня зовут.

Зо́ря чуть приоткрыла рот. Вот так сразу имя сказать, не домашнее прозвище, вот как у нее ‒ Зо́ря, а настоящее.

‒ Слишком храбрый ты, навьих духов не боишься?

‒ Не боюсь. ‒ Ратимир смотрел без всякой усмешки. ‒ Меня Навь хотела уж один раз забрать, да не смогла. У меня оберег сильный есть. Хочешь покажу?

Тут Зо́ря и вовсе растерялась. Головой замотала. Зачем ей такие подробности? Что за странный парень? Лицом пригож, ничего не скажешь. Нос не кривой, как у иных парней, что с горбинками или вовсе на бок свернуты от кулачных боев с измальства. Плечи широкие, и хоть не бугрятся, как у Мышаты, например, но видно, что силушкой не обижен. Ростом не высок, ни низок, в самый раз: в глаза смотреть можно, головы не сильно задирая. Он же тем временем, наклонился к ней и прошептал:

‒ Пойдем прыгнем через огонь, душа моя.

‒ Нет, ‒ Зо́ря попятилась. ‒ Не хочу, прости. Не буду. Не могу...

Ратимир, не слушая, взял ее за руку и потащил к костру, пришлось ей бежать, опасаясь, что если не подчинится, то так в костер и упадет. Ноги их оттолкнулись от земли, Ратимир прыгнул выше и дальше и ее за собой подтянул. Пламя лизнуло рукава, подол длинной Зориной рубахи, она ничего не чувствовала, ощутив себя легкой пушинкой, улетающей ввысь. Кажется, она замахала руками, вернее, попыталась, но рук не было, была лишь одна ее внутренняя суть, без тела, без ничего. Сверху открылся темный провал, небо неслось навстречу, звезды стали больше, ярче, ослепили глаза, и Зо́ря поняла, что сейчас ее не станет, совсем. Поняла, страх окатил ее, но тут же пропал. «И хорошо, и ладно», ‒ подумала она, смиряясь. Но одновременно с тем, как она неслась в темной искристой пустоте навстречу провалу, рядом появился еще кто-то и обнял ее бесплотную, бестелесную, кольцом рук. Сразу стало тяжело, вновь обретенное тело повлекло ее вниз, к земле, стрелой, пущенной из самострела.

Лицо, склонившееся над ней, казалось знакомым и чужим одновременно.

‒ Ты кто? ‒ спросила Зоря.

‒ Ратимир, ‒ чуть улыбнулся парень, ‒ а ты мне свое имя так и не назвала.

‒ Миловзора, ‒ шепнула она. ‒ Почему я лежу?

‒ Я тебя положил. Как прыгнули мы, так ты чувств лишилась, еле подхватить успел. Хорошо оберег мой всегда со мной. Я тебе его на грудь положил. Уж прости за вольность.

Зо́ря чуть приподняла голову, на груди ее лежал холщовый мешочек с затянутой витым шнурочком горловиной.

‒ Возьми, ‒ она сняла мешочек, протянула. ‒ Лучше мне.

Он взял мешочек, но так, что и руку ее захватил.

‒ На такую ручку не всякую варежку наденешь, ‒ пошутил он, любуясь белыми пальцами. ‒ Всё холодны, даже огонь не согрел. Подожди, ‒ он развязал мешочек, вытащил что-то и натянул на ее пальцы.

‒ Что такое? ‒ Она оперлась на локте, смотрела на руку, почти полностью спрятанную в варежке, маленькой, на детскую ладошку, самой обычной, не считая вышитой красногрудой птички. ‒ Откуда у тебя это? Моя варежка... ‒ она тихо засмеялась. ‒ Откуда?

‒ Да верно ли говоришь? ‒ Ратимир смотрел так пристально, будто насквозь пронзал.

‒ Моя. Вторая дома лежит, в укладке. Жалко выбросить было, там птичка красивая, матушка вязала.