Сестра моя - Иви Тару

Она пела и время замедляло бег, не было ни дня, ни вечера, ни ночи, годы проносились перед ее взором. Приходили в мир люди, жили, творили добро или зло и возвращались в навь, и снова рождались в мире суетном, явном. Крутилось колесо жизни, захочешь остановить, не сможешь, да и надо ли. Если бы кто-то попросил повторить то, что она пела, Рада не смогла бы, слова рождались и пропадали, возвращаясь туда, откуда пришли.

Что-то вкралось в песню, что-то неправильное, чужое и даже чуждое. Рада поперхнулась на полуслове, отбросила рукоделие. Показалось, кто-то зовет, но кто? Тишина в доме стояла такая, какая на жальницах*** не стоит. И все же кто-то звал. Рада коснулась пальцами висков. Кажется, она узнала этот голос.

Выскочила во двор, побежала к бане, ворвалась в предбанник, распахнула дверь в мыльню, внутри суетилась Умила. На лавке на спине лежала Зо́ря, руки свесились до пола, голова набок склонилась, волосы лицо завесили.

‒ Ох, ‒ Умила всплеснула руками, ‒ не могу в чувство привести и поднять не могу, тяжела, как камень.

В полумраке мыльни, Умила выглядела тенью, но была там и другая тень. Рада вытянула руку, оттеснила женщину в сторону, потом пригляделась. Из груди Зори вырастал и на глазах становился все больше чудный цветок: белый и серебристый, как иней. Длинные лепестки вытянулись вверх, а из сердцевины тянулись тонкие иглы, извивались, ползли по груди, оплетали плечи и шею, к лицу тянулись. Рада сдержала крик, бросилась к лавке, схватила одну плеть, дернула. Она отломилась, упала на пол, где тут же исчезла, истаяла, но на ее месте пошла расти другая. Рад ломала и ломала эти плети, ломала и бросала. Но все было бесполезно: они отрастали снова и снова несмотря на все ее старания. Тогда Рада взялась за основание цветка ‒ вырвать бы его с корнем. Вырвать одним махом не получалось, но можно было крошить. Лепестки с тонким хрустом ломались, и, тихо звеня, падали. Осталось всего несколько, но кто-то дернул ее сзади за косу, сбросил на пол, протащил, ударил по спине чем-то тяжелым, так что по ребрам гул прошел.

Над ней стояла Переслава, сжимая в руках банную шайку, глаза налиты злостью.

‒ Убить хочешь? ‒ шипела она. ‒ Не дам! Лешачка проклятая.

Умила тянула ее за подол рубахи, но Переслава снова размахнулась. Рада не попыталась даже прикрыться, она смотрела на Зорю. Три оставшихся лепестка втянулись обратно в грудь девушки, она шевельнулась, простонала. Переслава сразу забыла по Раду, бросилась к дочери. Умила же вытащила Раду за порог.

‒ Иди, давай, ‒ подтолкнула она ее.

‒ Она... ‒ Рада задыхалась от напряжения, ‒ она не дала... там осталось. Оно вернется...

‒ Ой, да иди уже, горе мое, ‒ Умила махнула на нее руками.

‒ Ты же не видела ничего, да? ‒ Рада утерла мокрое от банного жара и пережитого напряжения лицо. ‒ Цветка не видела?

Умила вытаращилась на нее. Уверять Рада не стала. Раз не видела, то как объяснишь.

Переслава помогла дочери домыться, завернула в простынь, вывела в предбанник. Поднесла квасу. Щеки Зо́ри разрумянились, глаза снова блестели.

‒ Вот видишь, говорила, что баня поможет, ‒ целовала ее Переслава. ‒ Всю хворь прогнали.

Она вытирала ее волосы, разбирала пряди, осторожно, стараясь не дернуть ни волоска, попутно отметив, что серебра в волосах дочери становится больше. Раньше было серебро на золоте, сейчас же почти поровну осталось. В кого такая? Волос-то не седой, как у старух, а именно, что серебристый, как иней... Переслава вспомнила нынешний сон и прикрыла рот рукой. Нет, не думать, не думать о страшном, то морок всего лишь. Доченька у нее красавица, такую и за князя еще подумаешь отдавать ли.

Она натянула на нее рубаху, шелковый навершник, повязала голову платком.

‒ Иди в дом, родная, теперь я помоюсь, раз уж баня топлена.

Зоря ушла, томная, усталая, а Переслава повернулась к Умиле. Глянула недобро, размахнулась, ударила по лицу, раз, другой.

‒ Как… ты... посмела пустить сюда лешачку?

Снова замахнулась, Умила упала на колени, сложила руки у груди.

‒ Сама пришла. Зоренька же без чувств лежала. Я и делать не знала что. Водой прыскала студеной, по щеке хлопала. Хотела на помощь звать, но Рада пришла.

‒ Ты видела, что она ее душила? Почему стояла, смотрела?

Умила затрясла головой. Не видела она такого. Рада что-то странное делала, да, руками махала, зубами скрипела, глазами сверкала, как зверь лесной. Но душить?

‒ Если бы не пришла я, то так бы и удушила ее. Ох, горе мое, горькое! ‒ Переслава наклонилась, больно схватила Умилу за плечо, подняла. ‒ Скажешь, что видела, как ведьма Зореньку душила, поняла? А нет, так продам хазареям. Слово мое крепко, сама знаешь.

Переслава вышла, дверь за ней хлопнула, Умила так и стояла на коленях, чуть покачиваясь. Сердце ее разрывалось от жалости, только вот кого было жальче, так и не поняла. Всех жалко, себя жальче всех. Крута хозяйка, нет в ней милости. Девочку жалко, ведь с младенчества рощена, избалована и капризна, а все, как родная. И вторую жаль, хоть и говорят про нее разное, но не верится, что Рада против Зо́ри замышляла. Так ведь хозяйка не спустит, придется ее приказ выполнить. Вот горе-горькое!

После бани, Зо́ря повеселела, стала похожа на себя прежнюю, у Переславы от сердца отлегло. Боягорд все не ехал, и никогда еще не ждала она его с таким нетерпением. Была бы вдовица, пошла бы к волхвам, к Кудославу, защиты просить, но знала, что толку не будет. Все что в доме Боягорда происходит ‒ дело самого Боягорда. Кого судить и за что, ему решать. Так старший волхв ответит. Ничего, дождется она, немного осталось ‒ девка-лешачиха свое получит.

***

В избу Рада вернулась еле живая, внутри все тряслось, пальцы вцепились ногтями в ладони. Ледяной цветок отнял у нее все силы. Но не это страшило, а осознание, что не смогла до конца морозную тварь убить. Не дали. Цветок на время притихнет, а как сил наберется, снова Зо́рю губить начнет. Если б знать, как его вырвать, как справиться с этой напастью, и еще найти того, кто это навий цвет на Зо́рю напустил. Многие дочери Боягорда завидовали, красоте и богатству, могли и не со зла чего пожелать. Но вот это... Никогда Рада не слышала о