Сестра моя - Иви Тару

было-то ‒ тринадцать всего. Тогда ей казалось, что бабка стращает в лес не ходить. Да она и не любила, пуглива была с детства. По грибы, ягоды только гурьбой ходила, старалась держаться со всеми вместе, дальше, чем на три шага от старших не отходила. Потому и в городе так легко и вольготно себя сразу почувствовала, что до леса здесь далеко, сам не пойдешь ‒ вовек не попадешь.

И вот спустя столько лет сбылись слова Беряши ‒ пришло из леса зло. Девка зеленоглазая пришла, украла счастье Переславы. Сглазила дочь любимую, чарами завлекла, та только ее и слушает, ей в рот смотрит, и все, как она велит, делает. Как ни пыталась от рыжей лешачки избавиться, ничего не помогло. Лес ее, вроде, забрал, да рано радовалась, вернулась девка жива-здорова. Неужели только одно средство осталось, коли чародейство не помогает? Даже сейчас, в полудреме, Переславу охватил страх, забилось сердце, похолодели ноги. Нет, о таком даже думать страшно. Но мысли все равно возвращались к невысказанному: Кологрив город большой, найдется тут человек, кому за деньги чужую жизнь забрать легче легкого. Черное, студеное навалилось на грудь ‒ не вздохнуть. Хотела крикнуть да никак. Увидела вдруг себя стоящей в зимнем лесу, вокруг инеем запорошено, иглы ледяные прямо из земли торчат, сверху снежные шапки нависли с ветвей. Студено так, что ноги к земле приросли, и сама она вся захолодела, даже сердце замерло, почти не бьется. Губы не слушаются, глаза заволокло морозным узором, как бывает на реке зимой. От боли и отчаяния и предчувствия скорой смерти из глаз полились слезы, но не водой ‒ серебристыми жемчужинками. Выкатывались из глаз, скатывались по застылым щекам, падали под ноги.

Где-то скрипнуло, звук показался знакомым, раздался голос, тоже знакомый, родной: «Матушка, матушка, спишь ли? Здорова?!» Переслава вскинулась, вырвалась из морока, села на постели, закрыла глаза руками от яркого света.

‒ Матушка, ‒ позвала Зо́ря, ‒ вот, испей водички.

Переслава вздрогнула, распахнула глаза, холод, скопившийся в сердце, заполнивший душу, вырвался из очей ледяным вихрем. Охнула Зоря, выронила из рук чашу, прикрыла лицо рукавом.

‒ Что ты, родная, что ты?

Еще не вставая, Переслава смотрела на дочь пристально, не узнавая, а подойти, обнять боязно. Зо́ря опустила руку, глянула на мать. Смотрела, как впервые увидела.

‒ Холодно тут у тебя, матушка, ‒ чуть хриплым голосом ответила Зо́ря, ‒ как в погребе. Аж глаза слезятся.

Повернулась и вышла. Переслава обняла себя, покачалась туда-сюда. Завыть бы по-волчьи, да не умеет. Откинула одеяло, спустила босые ноги на пол и отдернула. Наклонилась. Лужица пролитой воды подернулась тонкой корочкой льда. Переслава на окошко оглянулась ‒ месяц кресень***, самая жара. Наваждение. Лед на полу растаял, но осталась крохотная, размером с градинку, жемчужинка с голубоватым отливом. Переслава положила ее на полку, в какую-то из мисок. Подумала ‒ от зарукавья оторвалась, пришить надо бы, но не шел из ума сон, где плакала она жемчужными слезами. И его она не забыла.

______________________________

*Волошка ‒ василек

**Мыто ‒ пошлина

***Кресень ‒ июнь

Глава 15. Железные песни

После ухода Зо́ри, Рада прибралась в избе, проверила варево и оставила томиться в печи. Почистила нож, прошлась тряпицей, смазала салом и насухо вытерла. Прибрала его вместе с луком на чердак, где хранились веники и стоял духмяный запах березы и дуба.

В углу избы стояла прялка с позабытой куделью. Рада скривилась, опять идти на повечерницы, прясть, стирая пальцы. Обычно она брала плетение. Хорошие у нее пояски выходили, красивые, с разными узорами, и дарила она их охотно, не жалея. Зо́ря все пеняла ей, что так она приданого не наберет к поре сватовства. Ох уж это приданое!

Рада откинула крышку укладки, постояла, разглядывая содержимое. Венрад привозил из походов украшения и паволоки, посеребренную посуду, прозрачные цветные чаши и миски. Все это, говорил, ей на приданое.

‒ Ничего, с таким добром сыщется и тебе хороший жених, ‒ уверял больше себя, чем ее.

Обычно она лишь кивала, но мысль, что кто-то будет оценивать ее по количеству добра в укладках не радовала. С самого детства ей пришлось принять, как данность, что какой бы красавицей и рукодельницей не слыть, смотреть на годность ее войти в чей-то род будут по пращурам, которых она не знает, или вот по богатству. Но, как Рада уже уяснила ‒ первое перевесит второе. Именитые купеческие роды в ее сторону даже не посмотрят, так что ждет ее свадьба с отпрыском одного из захудалых семейств, которых в городе полно. Умом она понимала, что отец не виноват, в том, что лишился семьи в раннем возрасте и даже не помнил, кто он и откуда. Да и что за дело? Разве стал он оттого хуже, разве рука его не была тверда в охоте и других делах? Но нет, им лишь бы человек мог своих предков за семь колен перечислить.

Венрад говорил, что в Кологриве с этим на порядок лучше, чем в других местах. Купцы же по разным странам ездят, видят, как живут люди, что-то принимают и у себя начинают так же делать, что-то отторгают, а о чем-то рассказывают со страхом или смехом, тут уж как посмотреть. Вот в Гнездилове, там по обычаю жена может вслед за мужем на краду сама взойти. А если не пожелает она, так мужу, если богат и знатен, рабыню рядом положат, чтоб сопровождала его на пути в Навь и там ему служила так же, как в Яви.

От этих рассказов Раду пробирал озноб. А дядька Бояг говорил, что и в Кологриве такой же обычай ранее существовал. Давно, лет двести или больше назад. Столько лет Рада даже мысленно представить не могла. Это ж какие дали! Неужели и в те времена тут жили люди, такие же как она, как Зорька, как Венрад? Чтили богов, справляли обряды, жгли костры на Купалу, праздновали зажинки? Нравилось ей представлять себе такую старину, где люди жили проще, но и страшнее.

Через два дня, незадолго до Купалы, Рада сняла шкурку с распялок, вытащила из укладки другие шкурки зайцев и векш, пересчитала, связала за носики по пять штук, и отправилась на торжище. Помимо лавок постоянных, сюда по пятницам приезжали из окрестных сел, вели торг прямо с телег, кто медом, кто лыковыми коробами и туесами, кто сушеным снетком. Рада прошла хлебный ряд, где витал дразнящий запах печеных хлебов, калачей и