Сестра моя - Иви Тару

что не стоит мозолить глаза хозяйке дома своим присутствием, хотел даже отселиться куда в другое место. Боягорд убедил, что второй выход со двора решит вопрос. Прорубили тын, навесили воротца. Так и стали жить.

Не успела Рада бросить добычу в печной угол, чтоб разделать чуть позже, как на крыльце стукнуло, следом скрипнула дверь в сенях, затем дверь в избу отворилась, в проем вошла закутанная в поношенный шушун и такой же плат женщина. Рада узнала Зо́рю, та часто приходила именно в таком обличье, чтоб мать в окно не заметила.

‒ Снова в лес ходила? ‒ Зо́ря принюхалась. ‒ Ох, и пахнет от тебя! Ты в болото, что ли, провалилась?

Рада посмотрела на мокрую обувь, покрытую засохшей тиной.

‒ Ага, ‒ весело кивнула она, стаскивая поршни. ‒ Зато вон свиязя добыла, дядьке Боягу на ужин. Отдай Умиле, пусть сделает ему, как он любит, в горшке. А зайца я себе оставлю.

‒ Ох, как ты не боишься по лесу одной... ‒ Зоря присела и приобняла ее. ‒ Как же скучаю я по тебе, сестра! Матушка и слушать ничего не хочет, не велит мне с тобой даже словечком перемолвиться. Помнишь, как бывало мы допоздна шушукались?

‒ Приходи сюда, будем здесь шептаться, ‒ улыбнулась Рада, у которой слова Зо́ри вызвали те же самые воспоминания с грустью и радостью одновременно.

‒ Да это я так, ‒ Зо́ря отмахнулась, ‒ все равно мы уже взрослые, такого уже не будет. Я чего пришла ‒ Купала же скоро, вот там никто не помешает петь и плясать вместе.

‒ Так-то несколько дней всего, потом опять будешь ко мне в старом шушуне Умилы красться?

‒ А там я замуж выйду, ну и ты тоже. Выйдем из-под родительской опеки, никто нам не запретит в гости друг к другу ходить.

Рада громко хмыкнула, хотела сказать, что в замужестве-то как раз на все это времени и не будет, но вслух сказала другое:

‒ Что, и жениха присмотрела уже?

Зо́ря махнула рукой в досаде. Жениха пока не было. У всех ее ровесниц уже ленты на полкосы вплетены, как знак, что просватаны. Одна Зоря сидела, как есть, хоть и в шелках и бусах, а все чувствовала себя ущербной. И ладно бы какой уродкой была, так нет ‒ на Купалиях уже третий год хоровод возглавляет, а это лишь самой красивой девке поручают.

‒ Батюшка, как леший какой, на всех сватов волком смотрит, всем от ворот поворот дает. Да и мать ему вторит, мол, не такого жениха для меня напророчили. Ну, вот скажи, как? У них у каждого свои думки, а я в перестарках останусь?

‒ Тебе самой-то нравится кто?

Зо́ря пожала плечами. Много кто ей нравился. Сначала Силуан нравился, потому что сильный как бык, но потом поняла, что кроме роста и кулаков хорошего в нем мало. Потом Микушка за синие глаза и смешливость, но тоже кроме зубоскальства ничего другого в нем не разглядела, и так со всеми. На повечерницах хорошо с парнями словами перебрасываться, шутить, песни попеть, сплясать, но вот, чтоб кто-то из них обнял, слова на ушко нежные шептал, нет, такого ни от кого не ждала.

‒ А тебе?

Сначала Рада не поняла вопроса, но потом усмехнулась. Зо́ря не умела долго кукситься, у нее горе быстро переходило в радость, а радость в печаль, порой за то время, что утром косу расчесывала. Рада уже хотела привычно сказать, что ее жених еще под лавкой ходит, но вспомнила утреннего знакомца Яра, его спокойное, совсем не злое лицо, когда она завела их в топь. Она прикрыла глаза, вспоминая, как вывернулась от него на болоте: ведь рука, схватившая ее за плечо, разжалась как-то слишком быстро. Не хотел он ее ловить, просто товарищам своим не хотел того показать.

‒ Что, правда? ‒ ткнула ее в бок Зо́ря. ‒ А-а-а... Радка нашла себе парня... Какой он, ну, расскажи!

Рада уставилась на нее, она ведь слова не сказала, так с чего та решила?.. Зо́ря в ответ рассмеялась:

‒ Да брось, у тебя такое лицо стало, словно тебе миску сливок поставили к пирогам. ‒ Она закатила глаза и прижала руки к сердцу, показывая, какое лицо было у подруги.

‒ Показалось тебе, ‒ отмахнулась Рада. ‒ Иди, а то сейчас мать твоя крик подымет. Утицу возьми, шепни там батюшке, что от меня.

Зо́ря поднялась, накинула плат на светлые волосы, с возрастом они еще больше посветлели, напоминали золото пополам с серебром. Глаза что волошки*, губы малиновым цветом, щеки нежным шиповником. Немудрено что парни такой красоты робели, ее и за руку взять боязно, вдруг на коже, что белее льна беленого, след останется.

Подруга убежала, Рада принялась разделывать зайца, руки ее споро снимали шкурку, потрошили тушку, а в голове все крутился утренний поход в лес. Чем больше она думала, тем больше подробностей подмечала, и то, как держался Яр, как говорил, как посмотрел на нее прощальным взглядом. Кто ж он такой? По стати и лицу точно не из Илмерских или Мистнинских. Может из Валдона или Стариц? Где-то там начиналась Ра-река, по ней до Хвалыни шли, а оттуда далее в Сёркланд. На миг стиснуло сердце от мысли, что никогда ей не попасть в эти земли, не увидеть чужих берегов, не подивиться на иные города и веси со всеми их чудесами. Отец о том же мечтал, она знала, так почему бы не взять ее с собой? Ходили же иные женки с мужьями в обозах. Не многие, но все же. Вот и она бы пошла. С отцом же, не с чужими людьми. Но нет, не уговорить его! В досаде она стукнула кулаком по коленке и сморщилась от боли.

Зайчатина пошла в котел, шкурка на распорки во дворе ‒ сушиться. Вода в котле закипела, Рада кинула туда щепотку соли, слизнула с пальца прилипшие крупинки, зажмурилась ‒ вкусно. Не удержалась, отрезала от вчерашнего хлеба, завернутого в тряпицу, кусок, посолила, налила взвара из ягод, тоже вчерашнего, села на лавку, поджала одну ногу, уткнулась в коленку подбородком. Жевала и все думала. Вот уже шесть лет прошло, как она побывала на Бронь-горе, и шесть лет, как хочет туда вернуться. Зачем, она бы не смогла ответить. Вернее, ответов было так много, что какой из них верный, она и сама не знала. Ей просто хотелось знать. То, что она сказала тогда