Сестра моя - Иви Тару

‒ А как бы свалилась во сне?

‒ Так я пояском привязалась, ‒ Рада дергала за концы своего узорчатого пояса. ‒ Да там не особо и спать хотелось. Холодно дюже было. Мокренько. Ветка скользкая, того и гляди съедешь, до самого ствола долезла, обхватила его, так и сидела.

Рассказывая, Рада ничуть не кривила душой, ей действительно довелось однажды просидеть на дереве полдня. Еще когда жили в Лосинках. Правда, на ветку ее закинул отец. Надо было ему проверить дальние ловушки, Рада же ногу о пенек зашибла, стала прихрамывать, вот он ее и посадил, чтоб сидела и ждала в безопасности. То, что событие было три года назад, а не вчера, ее не смущало. Рассказывая, она как бы и сама верила, что так все и было. Леденица, землянка, Бронь-гора и, тем более, Забыть-река отошли и таяли в памяти туманной дымкой, что вывела ее из землянки и повела за собой. Отошли, но не отпустили. Как сон, который вроде и растаял, но нес в себе нечто важное, что и забыть нельзя, и вспоминать страшно.

Со времени возвращения от Леденицы Рада чувствовала себя очень странно, словно какая-то ее часть осталась там, и даже не в землянке ведуньи, а на Бронь-горе. Вот сидит она смеется, веселит Зорьку рассказами, как по лесу бродила, а сама мысленно с Леденицей беседует, расспрашивает обо всем, только ответов не получает. Или получает да не те, что нужны. Еще сильно пугала тетка Переслава, она и раньше-то смотрела недобро, а теперь от нее так и сквозило ледяным холодом, таким, что Рада мерзла, если Зорькина мать в одном месте с ней находилась. Страх пришлось заменять смехом, дерзким, безудержным. Она сыпала шутками, подначивала Зорьку, щекотала.

Виташа лишь головой качала, но не Рада ее беспокоила, а сестра. Что-то с ней такое случилось, и не сейчас, давно еще. Только что? Пыталась поговорить, вызвать на душевный разговор ‒ не вышло. Переслава лишь улыбалась холодно и опускала глаза, пряча темный огонь в глубине.

Лодку подготовили, поклажу сгрузили, гости отчалили. Обратный путь оказался легче: по течению, да парус поставили. Не успели оглянуться, как показались крепкие стены Кологрива, снующие по реке лодьи и струги, хлопающий на ветру парус заглушил людской гомон со стороны Гостиного двора. От пристани отчалил алеманский шнек** и направился вниз по течению к Ладогарду. Переславе показалось, что она разглядела на нем высокую фигуру в черном одеянии. Манфред говорил, что собирается ехать на Готланд, к своим собратьям по вере. Она почувствовала облегчение, пусть едет, не будет больше смущать ее речами и взглядами, сулившими запретное.

_______________________________________

*Полный круг лет - 16 лет, (у славян был 16-летний годовой цикл)

**Шнек ‒ гребное-парусное судно

Глава 13. Пришлая ватажка

Еще до восхода солнца, когда на небе едва взошла утренняя звезда Зарница*, Рада вышла во двор, прошла к тыну, отворила узкую калитку на задней стороне двора и скользнула на улицу. За плечами у нее висели мешок на лямках и лук с тулом, обернутые мешковиной. Ни одна дворовая собака не взлаяла ей вслед, так осторожны и бесшумны были ее шаги.

К рассвету она добежала до кромки леса и нырнула в заросли у большого замшелого камня. Быстро скинув верхнюю рубаху, осталась в нижней, короткой, и суконных портах, надетых под низ. Платок заменила валяной круглой шапкой, нижний край которой доходил до плеч. Косу старательно спрятала под полукафтан, совсем простой, крашеный в зеленый цвет, и почти выцветший. Снятую одежду сунула в мешок и подпихнула в углубление под камнем, размотала мешковину, повесила за спину лук, а тул со стрелами и ножны, из которых торчала рукоять охотничьего ножа, ‒ на поясной ремень.

Птицы уже проснулись, вовсю подавали голоса, шелестели ветками, где-то каркнул ворон. Рада потопталась на земле, проверяя не трет ли обувь, хорошо ли прилажены вещи, и направилась вглубь леса, ловко проходя между стволами, не наступая на хрусткие сучья.

Это были последние дни перед русальей неделей, потом на охоту долго не попасть. Начнутся праздничные Купальские костры, хороводы и прочее веселье. Наступило ее шестнадцатое лето, а родилась она, как уверял отец, в месяце сечене**. Венрад, который раньше охотно брал ее с собой на охоту, теперь отказывал, говорил, что хватит по лесам бегать, пора думать о девичьем: приданом, парнях и сватах. Рада только фыркала, но не перечить ума хватало. Отец все равно дома редко бывал, все на реке, да с обозами. В прошлом годе с ушкуйниками на Хлынов ходил, товар сбывать, а после стал задумчив. Нравилась ему вольная ушкуйная жизнь. Те ходили в походы на все стороны, находили новые земли, видели многое чего простому человеку не дано. Так бы и прибился к ватаге, тем более что с его умениями приняли бы с радостью, одно мешало: дочь не на кого оставить. А вот выдаст замуж и станет вольным, иди куда хочешь.

Мысли свои Рада вслух не высказывала, отец тоже такого напрямую не говорил, но за долгие годы они научились понимать друг друга без слов. Даже если бы она высказала свою обиду, что не терпится ему от дочери избавиться, он бы не понял. Ведь каждой девке путь один ‒ повойник на голову, да в новую семью, под мужнину руку.

О неизбежности замужества Рада не думала, мечты ее были далеки от свадебных песен. Лес, вот что манило ее, ветер, что дует в лицо, обвевая разгоряченные щеки, запах смолы на соснах, хвои под ногами, прелых листьев, звериный дух дичины. Чуткий нос уже различил едкий запах свежих испражнений кабаньего стада. Недавно где-то тут пробежали. Ладно, пусть бегут. Не ее это добыча. Зверя возле Кологрива уже повыбили, не так много осталось. За зверьем надо бы дальше, но ногами много не пробежишь. Зимой вот хорошо, на лыжах быстро и далеко уйти можно. Шкура у зверя зимой лучше, прочнее, гуще. Летом Рада добывала зайца-серяка, шкурки скупали скорняки, мясо оставлялось себе или на продажу, если лов был хороший.

В это время хорошо птицу бить. Утиное мясо тушеное с болотным чесноком ‒ любимое блюдо дядьки Боягорда. Откуда мясо он не спрашивал, наверное, считал, что куплено на базаре. Слава богам, в доме Венрада ныне еды было вдосталь, можно было и не охотиться, но как же в лес ходить, да просто так, что ли? Вся