Сестра моя - Иви Тару

Рада кивнула, стараясь запомнить рисунок. Так, пожалуй, можно незаметно ото всех к Леденице прийти. Она обрадовалась, совершенно не думая, где возьмет лодку и кто ее одну из дома отпустит.

‒ Вот как пройдет тебе полный круг лет*, так и приходи.

Рада разочарованно сморщилась. Ведунья разрушила все ее смелые мечты, и, увидев это, лишь усмехнулась.

‒ Ничего, потерпишь. Если жива будешь, придешь. Даже если меня не будет, все равно приходи. Путь я тебе показала, а там, как Макошь решит.

К полудню они дошли до березовой рощи, там Леденица остановилась, положила ей руку на плечи, посмотрела в глаза внимательно.

‒ Быть тебе, девка, или очень счастливой или очень несчастной. Суденицы тебе такого наплели, что и сами запутались. Большего не скажу, не вижу. Кто-то больший, чем я, тебя ото всех закрыл, спрятал.

‒ А как мне его найти, того,кто меня прячет?

Леденица выпрямилась так резко, что чуть не упала.

‒ Не надо искать. Сам найдет. Зря, что ли, прятал. Иди, не мешкай. Вон туда прямо, через рощу, там к луговине выйдешь, а дальше уж и реку увидишь и Бежаницы твои.

Не сказав более ни слова, она пошла назад. Рада постояла, подумала и бросилась следом.

‒ Ну, что еще? ‒ недовольно обернулась Леденица.

Рада обняла ее за пояс, прижалась.

‒ Спасибо, тетенька Леденица.

Леденица поджала губы, нахмурилась, потом неожиданно для себя погладила девочку по голове. Вытащила из берестяной укладки на поясе костяной гребень, которым утром расчесывала волосы.

‒ Держи вот, подарок от меня. Береги, пригодится.

Рада прижала гребень к груди, Леденица же легонько оттолкнула ее и пошла быстрым шагом в обратный путь.

***

Переслава металась по избе, то воды налить, то дверь в сени открыть, чтоб свежего воздуха дать, то, наоборот, закрыть, чтоб теплее стало. Зо́ря горела огнем, но через пару лучин покрывалась испариной и начинала дрожать, укутываясь в одеяло. В избе осталась лишь ребятня, которае сейчас занималась домашними делами: кто воду носил, кто за скотиной ухаживал, кто поленницу складывал. Взрослые родичи ушли в лес, искать пропажу, оставили ее одну с больным дитем. У Переславы от обиды и страха дрожали губы. Пыталась молиться, но не получилось. Кого просить? Макошь, Ладу, Сварога? Услышат ли?

Переслава, приложила руку к груди, где в холщовом мешочке на шнурке спрятан крест. Год назад она приняла его из рук отца Манфреда, выпила глоток сладкого вина, постояла, закрыв глаза, пока черносвитник, положив ладонь на ее склоненную голову, бубнил на непонятном ей языке. Манфред обещал, что жизнь ее измениться, станет легче, уйдут тревоги и страх. Обманул.

Пыталась она молиться новому богу, но получалось плохо, не могла она поверить, что человек, пусть и рожденный от бога, так же всесилен, как и Сварог с Перуном. Только сейчас начала она понимать, что ходила к отцу Манфреду не за молитвами, а за успокоением. Бледнолицый, с серо-тусклыми глазами и бесстрастным лицом, он всегда готов был выслушать, сказать ласковое слово, она помнила, как пронзала ее дрожь, когда его теплая рука касалась ее руки, и тут же прокатывалась по телу знобливая дрожь, а потом становилось покойно, благостно.

Рассказывал Манферд истории про своего бога, больше похожие на кощуны. Про учеников его рассказывал и тех, кто пошли за ним. Там было столько горя, страха и страданий, но в конце всем даровал бог свою милость и забирал в дивный сад, где всегда светит солнце и нет зла. Слушала бы и слушала его, сидя на лавке и чувствуя горячее мужское дыхание на виске.

Ах, глупая баба! Переслава вскочила, сдернула мешочек и уже хотела швырнуть в печь, да вспомнила, что там же и первая спряденная ею нить, которую мать всегда бережет, а как приходит время отдает дочери, когда та замуж выходит, чтоб оберегала от злых чар. Наверное, боги прогневались на нее, им-то все известно, ведь не только по делам они судят, но и по мыслям. А мысли у Переславы нынче черные, такие что и самой страшно. Слезы текли из глаз, заливая лицо, аж дышать трудно.

В сенях послышался шум, потом дверь отворилась, и вошел отец, за ним еще кто-то. Сквозь пелену Переслава увидела невысокую фигурку.

‒ Тетя Переслава, что с Зорькой?

Рада бросилась к лежанке, Переслава вскочила, загораживая дочь, зашипела дикой кошкой:

‒ Прочь! Уйди, навье отродье!

Выскочила Виташа, обняла Переславу, оттащила. Рада бросилась к Зо́ре, присела рядом, потрогала за плечо.

‒ Зорь, ты чего? Вставай-ка!

Зо́ря открыла глаз и правда села ‒ резко, как от испуга. Увидела Раду, бросилась ей на шею.

‒ Радка! Вернулась! Я думала, ты меня бросить решила, хотела за тобой уйти.

‒ Вот глупая, ‒ засмеялась Рада. ‒ Я в лесу ночевала, вымокла вся, но ничего, не пропала.

Виташа, которая отвела Переславу в дальний угол, смотрела, как болтают девочки, словно и не лежала одна только что при смерти, а вторая не из лесу вернулась, а из гостей с пирогами. Переслава сидела бледная, кулаки сжаты, губы стянуты в тонкую ниточку.

‒ Видишь, сестра, что творится, ‒ произнесла она тихо, ‒ присосалась пиявка, чуть жизни кровиночку мою не лишила. Ничего, найду управу.

Ничего не ответила Виташа, нечего ей было сказать. За дочь сестра боится, это понятно, но что ненависть ей глаза застит, это она тоже понимала. Может, девочка эта, Рада, не беда Зорькина, а наоборот, спасение?

Через два дня собрались ехать обратно в Кологрив, как Дубояр не уговаривал ‒ ведь на праздники приехали, но Переслава не отвечала, глаза ее были обращены куда-то внутрь себя, к чему-то она словно прислушивалась и на все увещевания вроде и соглашалась, но вещи меж тем собирала. Зо́ря совсем поправилась, от лихорадки не осталось и следа, и все заставляла Раду рассказывать, как она по лесу бродила и как ночью одна не забоялась.

‒ Я бы со страху померла, ‒ вскрикивала она, слушая, как Рада с горящими глазами говорила, как чуть в болото не забрела, как кончился лес светлый и начался лес темный мокрый, полный бурелома.

‒ Ничего, я ж к лесу привычная, ‒ пожимала Рада плечами.

‒ А как же ты на дерево забралась? ‒ спрашивал кто-то из многочисленной Дубояровой родни, вечером набившаяся в избу. Всем хотелось послушать рассказ той, что забрела в Темный лес и вышла оттуда. Сама! Чудеса, да и только.

‒ Ой, не знаю, ‒ вздыхала Рада. ‒ Не помню.