Сестра моя - Иви Тару

Леденице было правдой ‒ не получалось жить, не зная, кто ты и зачем. Духи из Забыть-реки ведь могут ей помочь? И волчица-сестрица осталась там. После возвращения волчица не появилась в ее снах, как Рада ни ждала. Раньше ей казалось, что та просто забыла про нее ‒ мало ли на белом свете девочек, к которым надо прийти ночью, вот и потеряла ее серенькая, но после встречи в нижнем мире, уж могла бы и вспомнить про нее. Это тоже заставляло досадливо злиться ‒ на волчицу, на Леденицу, что не дала даже проститься, да и на себя. Почему не спросила толком ничего у ведуньи, почему она сама не стала ничего объяснять, лишь сказала, что ждет ее, как Раде исполнится шестнадцать? Легко ей говорить, но как попасть-то на эту гору? Надо же лодку взять, да одной плыть, чтоб не видел кто. Лодочку надо маленькую, прочную, чтоб не кувыркнуться в воду. У Боягорда такие есть, но без спросу взять не хорошо, спросить ‒ пристанут, зачем тебе... Пешком идти? Тут и заплутать недолго. Проводника нужно, но такого что не будет лишнего спрашивать.

Уголья в печи пшикнули ‒ варево плеснуло через край, Рада разворошила угли, чтобы уменьшить жар, кинула соли и травок в котел. Мысли о Бронь-горе отодвинулись, но не ушли совсем, ждали ночи, чтоб вернуться и на давать спать до утренних петухов.

***

Зо́ря вернулась в светлицу, прибрала шушпан и плат в скрытку, с глаз матери подальше. Матушка с каждым днем серчала и серчала на всех все больше и больше. Все-то ей не так, все не по ней. Одну Зо́рю она не трогала, лишь обнимала и целовала, и каждый раз в глазах ее мелькали невыплаканные слезы. Не могла Зо́ря этого понять. Ничего же не случилось, чего плакать? Или что-то мать такое знает, но молчит? Может, с отцом что? Но нет. Вчера от него присылали сказать, что скоро будет. Они с Венрадом, Радкиным отцом, из Гнездилова с обозами ехали.

Девять лет назад, Гнездиловский князь Рудимер погиб на охоте: напоролся на секача. Не успели даже домой отвезти, как истек кровью. Осталась после него жена и малолетний сын и младший брат по матери Хотислав, тридцати трех годов, который при старшем брате воеводой стоял. Из Кологрива направили посольство для подтверждения договора о торговле, свободном доступе к рекам и волокам на своих реках. От имени малолетнего князя княгиня Всеслава договор с Кологривом подтвердила, обещала гати и волоки в порядке держать, мыто** за проезд не увеличивать.

Торговля вновь оживилась, везли из южных земель паволоки, посуду, вино, масло из масличного дерева. Рада все удивлялась, как это масло из деревьев делают, что за страна удивительная. Боягорд показывал им с Радой рисунок на кувшине ‒ ветки и маленькие черные ягодки, на сливы похожие. Само масло пахучее, и нутру от него хорошо делалось. Льняное масло не хуже было, но все ж запах и вкус другой. Зато на нем светильники лучше горели, без дыма почти. В сам же Бизант Кологривские торговые гости отправляли мед, воск, и главную ценность: мягкое золото.

Достаток Боягрода с годами все рос. Клети ломились от добра, лавки застланы не рогожей, а паволоками, на полках посуды серебряной и золоченой вдосталь. Светильники из белой глины на цепочках ярко горят, одно удовольствие вечерять с рукоделием в руках ‒ видно все, как днем. Только вот батюшка всему этому будто и не рад, с каждым днем все мрачнее и мрачнее. По первости, после возвращения из поездки, весел, приветлив, а через пару дней снова тучи хмурые на чело ложатся. Зо́ря уж думала, что матушка чем его осердила, но не слышала про меж них брани. Хотя иная брань все больше внутри головы происходит, а болит при этом сердце.

Мать еще не вышла из своих покоев, и Зо́ря присела у окошка, стала на улицу смотреть, перебирая в уме, что сделать надобно. Наперво укладки перебрать с поясками, рушниками, рубахами, всем что для приданного на посиделках и повечерницах готовилось, посчитать много ли еще сделать осталось. Каждого гостя ведь одарить придется, да тем, что невестины руки сами сделали, иначе скажут, белоручку в семью берут. Вот зачем ей так пальцы трудить, если и так вон сколько всего имеется? Вышивки тонкие шелковые, и шитье золотное и жемчуговое, убрусы из паволока, покрывала парчовые и бархатные, посуда всякая-разная. Но попробуй заикнись, скажут, то обычай старинный, не нами придуманный, так что не ропщи, сиди да пряди, показывай на посиделках свое умение и прилежание.

В родительской спальне заворочалась во сне матушка, вставать надумала. И то ‒ солнце взошло уже, а она спит. Здорова ли? Зоря пошла к двери, приоткрыла тихонько, услышала слабый стон и побежала за водой. Опять матери кошмары снятся!

Переслава проснулась, но все еще лежала, укрытая шелковым стеганым одеялом. Спала она последнее время плохо. Снился ей один и тот же страшный сон, а вот какой не могла вспомнить. Откроешь глаза, ужаснешься увиденному и тут же забудешь все. Останется лишь страх и ощущение беды неминучей. Горьковатый запах полыни плыл над ложницей ‒ это от него так болит голова. Полынь отгоняет навьих духов, так в селе у них считали. Только против зла, что в доме у них появилось, полынь не убережет.

Переслава приподнялась, сбросила пучок травы, подвешенный у изголовья, на пол, откинулась на подушку. Смежила веки, представила, что не надо вставать, не надо по дому хлопотать. То-то хорошо было бы. Муж должен вернуться со дня на день, надо будет встречать, потчевать, радоваться. Держать лицо. Не дать заподозрить, что больше всего хочет уйти из этого дома, ставшего постылым. Сто раз пожалела, что шестнадцать лет назад осталась тут. Пожалела хозяина, потерявшего и жену, и дочь. Да и себя тоже жалела, что скрывать. Остаться вдовой в восемнадцать лет не сладко, никому такой доли не хочется. Такую уж судьбу суденицы ей спряли. Тогда казалось, что все наладилось, что обрела она свое счастье, и что слова Беряши с Бронь-горы ‒ пустое ‒ наболтала бабка, сама не зная чего. Стара она была уже, себя еле помнила, что уж про других говорить.

Но как не старалась Переслава отринуть видение, не смогла, вновь очутилась маленькой девочкой в тесной землянке. Сгорбившись на лавке сирым воробушком, слушала тихий шамкающий шепот старухи: «Горе твое из леса придет, счастье твое в лес заберет». Не поняла она тогда ничего, что там ей