Осколки миров - Кутрис

сеткой трещин, улыбались одинаковыми, сияющими улыбками, за которыми сквозила абсолютная, леденящая пустота. За ними на стене висела огромная, выцветшая картина — реклама чего-то. «NexLife — Your Skyward Journey Begins Here!», — гласила полустертая надпись. На ней были изображены люди с неестественно-счастливыми, почти идиотскими лицами, летящие на фоне этих самых небоскрёбов на… на каких-то индивидуальных летательных аппаратах. Как большие блестящие жуки.

Я услышал шаги за спиной. Это был Ян. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на ту же картину. В его глазах не было изумления. Только глубокая, знакомая усталость.

— Да, — тихо сказал он, и его голос прозвучал в этой тишине гулко, как в соборе. — «Мир Будущего». «Лучше, светлее, выше». Ты в первый раз видишь такое. Все так же смотрят. Как на собственную могилу, в которую ещё не легли.

— Что… что это было? — выдавил я, и голос мой невольно дал петуха. — Какая империя… какая цивилизация…

Ян повернулся ко мне.

— Двадцать третий век, судя по всему. Пик. А потом… потом пошла война всех со всеми. Не за ресурсы даже. За место под этим самым небом, — он ткнул пальцем вверх, в стеклянные пустоты. — И проиграли все. Абсолютно все. Даже те, кто думал, что выжил.

Он вздохнул, и этот вздох был похож на звук, когда закрывают книгу, которую больше никогда не откроют.

— Пойдём. Здесь… здесь слишком тихо. Это нехорошая тишина.

Мы пошли обратно к грузовикам. Я шёл и чувствовал, как спина горит под взглядами пустых окон. Мне казалось, я слышу в ветре не вой, а тихий, всепроникающий гул — эхо миллионов голосов, которые когда-то наполняли эти каньоны. Теперь это был лишь шум пустоты, звук абсолютной потери.

И я понял одну простую вещь. Готфрид, тот безумный рыцарь, был прав в своём фанатизме. Мы, люди из форта, не лучше тех, кто построил эти башни. Мы просто следующая итерация. И наше Чистилище — это не исключение. Это правило. Это то, что случается с мирами, когда они доходят до своего «лучше, светлее, выше». Они ломаются. И мы все — просто осколки, летящие в вечной темноте, цепляющиеся за призрачную память о том, что когда-то мы умели не только разрушать.

Дорога, петляющая за городом-призраком, стала ещё более безжизненной, словно сама степь была выжжена дважды: сначала испепеляющим огнём, а затем этим леденящим видением несбывшегося, кошмарного будущего.

В голове гудело, как после хорошего удара по затылку. Я сидел, уставившись в бойницу, но видел не степь, а те сияющие идиотские улыбки с рекламы, застывшие в вечном, лживом счастье. Контраст был невыносим: величие, обращённое в прах, и радость, застывшая в предсмертной гримасе.

Солнце начало клониться к закату, отливая степь в грязновато-медные, болезненные тона. Мы приближались к очередному подъёму, когда Краузе, сидевший в кабине головного грузовика, резко поднял руку, подавая сигнал «стоп». Колонна замерла с привычным, стонущим скрипом металла.

— Was ist da? — донёсся по рации его напряжённый, острый голос.

Из кабины выскочил стрелок с биноклем, быстро навёл его на гребень холма впереди и замер. Потом медленно опустил его и что-то сказал Краузе. Тот вышел, лицо его было непроницаемо, но в уголке глаза дёргалась мелкая, едва заметная судорога.

— Wolkow. Janek. Komm, — его голос прозвучал ровно, но в этом спокойствии была сталь.

Мы подошли. Краузе молча протянул мне бинокль. Я поднёс его к глазам, навёл на гребень. Сначала увидел лишь сухую траву да камни. Потом детали сложились в картину.

На гребне, на фоне кроваво-красного закатного неба, чётко вырисовывались четыре тёмных креста. Не ритуальных, не декоративных. Грубые, спаянные из обрезков металлических труб и арматуры, они впивались в землю с такой силой, словно их вбили молотом самого хаоса. На них были распяты люди.

Я вглядывался, пытаясь заставить мозг принять увиденное. Прямо по центру стоял один столб, два других — чуть ниже, по бокам. Ещё один, кривой, словно его устанавливал пьяный палач, торчал с краю. Фигуры были обнажены до пояса, руки растянуты и прикручены к перекладинам толстой, ржавой проволокой, впившейся в запястья до кости, ноги кое-как зафиксированы у основания. Но это не было распятие в классическом смысле: не крест, а Т-образная перекладина, прибитая к столбу.

Я невольно отстранил бинокль, но тут же снова поднёс его. Теперь я различал детали. Тела были не просто мёртвыми; они были превращены в публичный приговор. На груди каждого, от ключиц до солнечного сплетения, ножом или калёным железом, была вырезана грубая, воспалённая надпись. Кожа вокруг букв припухла, багровела, по краям виднелись признаки гниения. Это было сделано непосредственно перед смертью или в её процессе. Жертвы видели, что с ними делают.

— Verdammte Scheiße… — прошептал кто-то сзади. И я, не думая, перевёл про себя: «Проклятое дерьмо». Мозг, натренированный последними днями, работал уже сам. Осознание этого пробило лёгкую дрожь: я начинал понимать этот язык инстинктивно. Я начинал в нём жить.

Ян стоял рядом, бледный… Он смотрел без бинокля, но, судя по заострившимся скулам и напряжённым жевательным мышцам, видел достаточно.

Я медленно водил биноклем, читая страшные надписи.

На среднем, самом высоком кресте, на теле человека с седой бородой:

LATRO

На левом, где висел юноша с явно перебитыми ногами:

DESERTOR

На правом, на теле мужчины с выколотыми глазами:

PRODITOR

И на крайнем, кривом кресте, где болталось худое, почти детское тело:

INFAMIS

Я вполголоса, отчеканивая, озвучил все четыре слова, чувствуя, как каждое из них ложится на язык тяжёлым, ядовитым слитком.

— Разбойник. Дезертир. Предатель. Осквернитель.

Воздух стынул, но холод шёл не от наступающего вечера. Он исходил из самого акта, застывшего на гребне. Это был акт жестокости и закона. Примитивного, железного, высеченного на плоти и выставленного на всеобщее обозрение, как непреложная истина. И мы катились прямо туда, где такой закон писали кровью.

— Dura lex, sed lex, — тихо пробормотал я почти неслышно, древний афоризм предстал во всей красе, закон суров, но это закон.

Дорога после города-призрака казалась детской игрой. Там был мёртвый металл, мёртвый бетон. А здесь, на этих крестах, была мёртвая, некогда живая воля.

Краузе что-то отрывисто скомандовал… Но в приказе «выдвигаться, держаться подальше от гребня» я впервые услышал не просто осторожность, а инстинктивное, животное желание обойти территорию, помеченную запахом другого, более безжалостного хищника.

Мы поехали дальше, огибая холм. Четыре слова висели в сознании, чёткие и неумолимые, как клеймо на совести: Разбойник. Дезертир. Предатель. Осквернитель.

Глава 23

Встреча.

Степь, казалось, затаила дыхание после того гребня с его немыми