Осколки миров - Кутрис

ощущалось настоящей роскошью, как глоток свежего воздуха в душной комнате. Люди, молча и с почти благоговейной осторожностью, расправляли свои спальники, устраиваясь на разостланном брезенте. Воздух был пропитан общим, невысказанным напряжением — не от явной опасности, а от тесного соседства двадцати усталых, вооружённых мужчин в замкнутом пространстве. Каждый чувствовал присутствие другого, каждый был начеку, и знал, как опасен снаружи мир.

Я устроился в углу, спиной к холодному брезенту, и принялся раскатывать свой спальник. Тишина внутри была обманчивой, хрупкой. Где-то за стеной палатки ветер продолжал свою однотонную, скорбную песню, напоминая, что это лишь передышка.

— Ян, — тихо спросил я, кивнув в сторону входа, где маячили чьи-то силуэты. — А дозоры? Нас с тобой в график не ставили?

Укладывавшийся рядом Ян лишь фыркнул. Он не оборачивался, его движения были медленными, вымученными после целого дня тряски в грузовике.

— А тебе охота? — он наконец повернул голову, и в призрачном свете, пробивавшемся сквозь брезент, его лицо казалось высеченным из камня, и тоже измученным после долгой дороги в неудобном положении. — Дозоров будет три смены. Счастливчики, которым не повезло по жребию. Краузе любит демократию перед лицом опасности. Говорит, так честнее. — Он зевнул, широко и беззвучно. — Но мы с тобой, Петь, в этот прекрасный лотерейный клуб не входим.

— Почему? — я почувствовал не облегчение, а лёгкий укол чего-то похожего на обиду. Меня словно выделяли, ставили на особую полку. Хотя Краузе, помнится, говорил, что выделять меня не будет. Значит, врёт. Или обстоятельства меняются быстрее приказов, быстрее слов.

— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.

Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.

— Дай сюда. Это молния.

Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.

Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.

Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.

К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.

Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.

Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.

В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.

Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.

Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.

Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.

Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.

— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.

Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.

— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.

Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура:

— Проклятие… Призрак из учебника истории.

— Ruhe! — отрезал Краузе, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме привычного холодка — острая, хищная настороженность, предвещающая опасность. Он быстро отдал приказ в микрофон, а затем повернулся к нам. — Adolf und Otto! Vorwärts, auf die Flanken. Krabbeln! Alle anderen — Rundumsicherung. Wolkow! Zu mir. Sofort.

Я спрыгнул с подножки, чувствуя, как под ложечкой холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок. Ян двинулся следом, негромко проронив:

— Лейтенант отправил Адольфа и Отто фланги проверить.

Краузе, не отрывая бинокля от глаз, тихо спросил у стрелка рядом:

— Ist er allein?

Тот, секунду помедлив, ответил:

— Scheint so, Herr Leutnant. Keine Bewegung. Nur er. Und… Krähen. Drei Stück auf den Steinen rechts.

Краузе опустил бинокль и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и прижимающим.

— Ein Idiot, ein Heiliger oder