Осколки миров - Кутрис

стражами. Мы ехали молча, каждый в своих мыслях, и эти мысли, я был уверен, вращались вокруг четырёх латинских слов, выжженных в памяти. Краузе отдавал приказы ещё тверже, чем обычно, его голос был сух и отрывист, а дозоры по флангам двигались с увеличенной осторожностью, осматривая каждый бугорок.

Через некоторое время колонна замерла, двигатели приглушённо урчали на холостых, их ровный гул лишь подчеркивал тишину степи. Все взгляды устремились туда, куда указывал стрелок, подъехавший к машине Краузе. На низком холме впереди, на фоне бледного, безоблачного неба, чётко вырисовывались три всадника. Они не скакали, не прятались, не проявляли никаких признаков движения. Они просто стояли, и их неподвижность была куда более тревожной, чем любая атака.

Краузе взял бинокль. Опустив его, позвал нас с Яном. Когда мы пошли, его взгляд скользнул по нашим лицам. Помедлив несколько секунд, он протянул бинокль мне.

— Jetzt denke ich, dass deine Arbeit als Übersetzer gerade erst beginnt. Ich hoffe, Adolf hat sich in deinen Fähigkeiten nicht geirrt, — проговорил он, смотря прямо в глаза.

Ян скороговоркой пояснил:

— Теперь, я думаю, твоя работа переводчиком только начинается. Надеюсь, Адольф не ошибся в твоих навыках.

Я поднёс бинокль к глазам. Мир сузился до трёх фигур.

Всадники. Но какие! Это была не средневековая картина, не бледная копия из учебника истории, а словно сошедшие со страниц Тацита или со стены Троянской колонны, живые воплощения древности. Чуть впереди находился рослый мужчина, его фигура казалась монументальной в лорика сегментата — пластинчатом доспехе из горизонтальных стальных полос, скреплённых на плечах и боках ремнями, который тускло поблёскивал под солнцем.

На его голове был надет железный имперский шлем с нащёчниками и небольшим назатыльником, но без гребня, а через плечо накинут красный плащ, выцветший до ржавого цвета, но всё ещё узнаваемый. У его седла висел продолговатый щит, закруглённый по бокам, и пара коротких метательных дротиков. В правой руке он свободно держал длинное кавалерийское копьё, древко которого упиралось в стремя.

Двое других были облачены проще, в кольчуги, но шлемы и вооружение — те же. Все трое сидели на невысоких, коренастых, но крепких конях.

— Римляне, — выдохнул я, и в голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и триумфом. Полковник был прав. — Римская кавалерия. Разведчики, — добавил я вслух.

Ян, стоявший рядом, перевёл Краузе. Тот кивнул, лицо оставалось каменным.

— Gut. Выходим. Тот же порядок. Я говорю — вы переводите.

Мы с Яном оставили винтовки в кузове по приказу Краузе.

— Wenn sie uns töten wollen, werden drei Gewehre nichts ändern. Aber so zeigen wir guten Willen. Oder Dummheit. Das ist hier oft dasselbe, — сухо пояснил Краузе, и в его словах послышалась легкая ирония. Ян перевёл:

— Вряд ли они захотят нас убить, три винтовки ничего не изменят. Зато покажем добрую волю. Или глупость. Здесь это часто одно и то же.

Мы двинулись вперёд по пыльной дороге, оставив за спиной гул моторов — наш единственный козырь и нашу главную уязвимость. Краузе с Яном шли на полметра сзади, держа руки чуть отведёнными от тела, ладонями наружу, чтобы их было хорошо видно. Кобуры с пистолетами у всех были расстёгнуты, как и моя.

Всадники не сдвинулись с места. Когда до них оставалось примерно сто шагов — расстояние, на котором пилум мог достичь цели, — передний, тот самый, облачённый в лорику, едва заметным движением кисти поднял руку. Не резко, а спокойно, словно останавливая слугу. Ладонь была обращена к нам. Универсальный жест «стоп». Мы остановились.

Наступила тишина, нарушаемая лишь фырканьем коней, далёким воем ветра и собственным громким стуком сердца в ушах. Потом всадник что-то негромко, почти ласково сказал одному из своих людей. Фраза прозвучала едва слышно, но, к моей удаче, из-за порыва ветра я уловил её. А может и не из-за ветра, я уже не раз замечал, что начал гораздо лучше слышать и острее видеть. Не знаю только из-за чего.

— Age, Marce. Specta quid isti portent.

Я почти без усилий перевел её для своих спутников:

— Ну же, Марк. Посмотри, что эти уроды принесли.

Тот, кому предназначались слова, не спеша, словно совершая привычный ритуал, спрыгнул с коня, передал поводья товарищу и направился к нам. Он шёл легко, с естественной, кошачьей грацией, присущей тем, кто проводит в седле больше времени, чем на земле. Его кольчуга тихо позванивала мелодичным, почти мирным лязгом, контрастируя с напряжённой боевой готовностью, читающейся в каждом мускуле.

Остановившись в десяти шагах от нас, он снял шлем. Движение было плавным, не суетливым, словно он снимал маску, показывая бесстрашие. Под ним оказалось молодое, обветренное лицо с коротко стриженными тёмными волосами и умными, пронзительно карими глазами. Они смотрели не прямо в глаза, а словно сквозь, оценивая строение черепа, посадку головы, реакцию зрачков.

Он продолжил изучать нас оценивающим взглядом, холодным и методичным, будто осматривал трофеи. Задержался на моей гимнастёрке и сапогах, на странной форме Краузе, на открытых кобурах его глаза прищурились, ему явно эти предметы были знакомы. Потом обвёл взором грузовики. В его взгляде не было ни страха, ни агрессии. Было любопытство, граничащее с презрением. Как будто он рассматривал диковинных, возможно опасных, но уж точно не равных себе существ.

Он заговорил. Голос был звонким, чистым, без тени хрипоты, голос человека, который не выкрикивает приказы, а произносит их, будучи уверенным, что его услышат. Акцент оказался странным, певучим, с более мягкими «c» и растянутыми гласными, в отличие от недавно встреченного рыцаря. Не цицероновская латынь — латынь легионных казарм, фортов и походных палаток, пропитанная акцентами десятка провинций и прошедшая сквозь сито времени этого мира. Но я понял.

— Ave, Legiones Decima. Prima cohors stans ad terminum. (Приветствую на землях Десятого легиона. Первая когорта, стоящая у границ.) Qui estis et quid hic vultis? (Кто вы и что здесь хотите?)

Он не сказал «чего вы хотите». Он сказал «чего вы здесь делаете». Разница была принципиальной: мы были гостями, чьи намерения требовали немедленного разъяснения.

Я перевёл Яну, а тот — Краузе. Лейтенант кивнул мне, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде: «Ну, что же, начнём наш цирк. Отвечай».

Я сделал шаг вперёд, стараясь не подражать его позе, но и не сутулиться. Найти свою, нейтральную стойку. Мои плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят.

Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул, но звучал неестественно громко в этой напряженной, звенящей тишине. Мне показалось, что каждый звук отражался от скал и доспехов. Латынь лилась чуть тяжеловато, с грамматическими оборотами двухтысячелетней давности, словно