Осколки миров - Кутрис

Глава 22

Дорога, новые потрясения.

Следующие два дня растянулись в одно сплошное, монотонное полотно, сотканное из пыли и безмолвия. Я сидел, прижавшись к борту, и смотрел, как пейзаж за окном меняется, не меняясь вовсе: та же жухлая, жёлтая степь, те же низкие, пологие холмы с редкими скальными выступами.

Рутина убивала медленнее, чем пуля, но вернее, по капле высасывая силы. Подъём в предрассветной мгле, быстрый завтрак — горячая похлёбка, безвкусная, но согревающая, или липкая каша из пакетов, которую заталкивали в себя силой. Погрузка. Дорога. Остановка через четыре часа, чтобы проверить технику, справить нужду и размять ноги. Снова дорога. Привал на ночь в уже привычной палатке, завернувшись в спальник и шинель, и так по кругу, в котором время теряло всякий смысл.

Прислушиваясь к разговорам вокруг и запоминая пояснения Яна, я начинал как будто и сам понимать простые изречения, и если не всё досконально, то контекст, пропитанный тревогой и усталостью, позволял уловить суть.

И всё это время степь показывала нам свои шрамы.

Сначала это были просто странности: участки земли, покрытые чёрным, спекшимся стеклом, будто здесь пролили реку расплавленного песка. Потом — обгорелые остовы деревьев, но не от лесного пожара. Они были повалены и словно тут же сгорели до угля, будто их обожгло за секунду. Стволы были угольно-чёрными, ломкими, и ветер гулял мимо них, выветривая черную сажу.

— Что это? — спросил я в первый же день, указывая на очередное такое место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я уже натыкался на такое место по пути к стелле, жуткое и непонятное.

Ян, не поворачивая головы, пробормотал:

— Ядерный взрыв, похоже. Ударная волна, световое излучение. Температура в эпицентре, как на поверхности солнца. Бывает. Долго там находиться не стоит, радиоактивный фон там нехороший. Голова потом болеть будет, да и волосы могут выпасть, и кожа слезть. Сама отстанет, как перчатка.

Я кивнул, не понимая половины слов. «Ядерный» — от слова «ядро»? Какое ядро может так жечь? Артиллерийское, вряд ли. «Радиоактивный фон» — это что, как музыкальный, только отравленный, несущий смерть? В его объяснениях была жуткая, техническая будничность, как у врача, описывающего симптомы сифилиса. Я не понял сути, но понял главное: это след пушки, которая стреляет ядрами горячее солнца. И от неё нет спасения. Даже земля после неё болеет и плодит смерть, заражая все вокруг.

Чуть позже мы проезжали мимо гигантской воронки. Не ямы, а именно воронки, словно кто-то вдавил в землю раскалённый палец бога-кузнеца диаметром в полкилометра. Скаты были неестественно гладкими, переливающимися, будто земля на мгновение стала жидкостью, а потом застыла волной. И на дне её поблёскивало неестественно синее озерцо, цвета медного купороса, абсолютно неподвижное. Ни травинки, ни мушки — только голая, стеклянная пустота. Машины дали большой круг, обходя это место за километр. От него веяло святотатством — чувством, что ты вторгаешься в место, где законы мироздания были разорваны и сшиты обратно кривыми стежками.

— Бомба? — вырвалось у меня, хотя я уже догадывался.

— Ядерная, да, — хмыкнул Ян, и в его голосе звучала усталая горечь историка. — Помнишь давешний лес? Ну, это почти то же самое, только здесь заряд рванул на земле, вгрызся в неё. А там, в лесу, воздушный. Эффект… разный. Опасно всё ещё. Земля здесь отравлена на века. Даже через сто лет наши потомки, если бы они были, не смогли бы тут жить.

Я смотрел на эту чудовищную рану земли и думал о том, какие пушки должны были её оставить. Сколько же пудов динамита тут взорвалось, немыслимо. Сколько войн, которых я не знаю, оставили свои автографы на теле этой степи?

Но всё это было лишь карандашным наброском. Главная картина, написанная маслом безумия, ждала нас во второй половине дня.

Сначала на горизонте показались тёмные, зубчатые силуэты. Я принял их за ещё одну гряду холмов, необычно острых. Но по мере приближения форма их становилась всё более отталкивающей, неземной. Слишком прямые углы, бросающие вызов самой природе. Слишком резкие линии, рассекающие небо, как нож. И их высота… они возвышались над степью, как гнилые зубы некого великана.

Колонна замедлила ход. Краузе что-то сказал по рации, и мы свернули с намеченного пути, поехав прямо на них. Через полчаса я увидел, что это такое, и дыхание перехватило.

Руины. Но не замка, не крепости. Руины непомерно высоких домов, небоскрёбов.

Я знал это слово. Читал о проектах в Америке, о десяти-, двенадцатиэтажных зданиях в Нью-Йорке. Даже видел на открытке башню метрополя в семьсот футов высотой. Но то, что я видел сейчас, не имело ничего общего с человеческим масштабом. Эти сооружения упирались в небо, даже будучи наполовину разрушенными. Сто, сто двадцать, полтораста этажей. Гигантские саркофаги из стали, бетона и стекла, почерневшие от копоти и времени, покрытые чешуйками облупившейся облицовки. Некоторые обрушились, сложившись, как карточные домики под взрывной волной, вывернув наружу арматуру, похожую на взмёт ржавых нервов. Другие стояли, но были пусты, с выбитыми окнами-глазницами, из которых свисали клочья каких-то штор и обрывки проводов, словно кишки. Между ними угадывались каньоны улиц, заваленные обломками и ржавыми остовами машин, которые были похожи на наши грузовики, но карикатурно обтекаемые, низкие, будто приплюснутые, с плоскими глазами-фарами.

Это был город. Город из будущего. Мёртвый город.

— Остановка. Десять минут, — раздалась команда. Грузовики встали на окраине этого каменного леса.

Я выпрыгнул из кузова, не в силах оторвать глаз. Ноги сами понесли меня вперёд, к ближайшему зданию. Ян окликнул, но я не обернулся. Мне нужно было прикоснуться. Убедиться, что это не мираж. У самой стены ноги стали замедляться, голова закружилась от невероятного зрелища, когда я поднимал голову, сердце билось часто.

Бетон был шершавым, испещрённым трещинами, из которых пробивалась тощая, серая плесень. На нём виднелись странные, выцветшие знаки — не буквы, а иероглифы нового мира: пиктограммы человека, бегущего к выходу, перечёркнутый круг, стрелки. Я вновь поднял взгляд. Стена уходила вверх, теряясь в облаках, плывущих за её острым гребнем. Голова кружилась не от высоты, а от абсурда. Сколько же труда… Миллионы рук, миллионы жизней, потраченных на возведение этой Вавилонской башни. И всё для чего? Чтобы стать вот этим — самым грандиозным надгробием в истории.

Я обошёл угол и наткнулся на витрину. Стекло было давно выбито, но внутри, в полумраке, стояли, застыв в вечном параде, манекены. Они были одеты в истлевшую одежду странного, кукольно-яркого покроя, а их неподвижные лица, покрытые