Осколки миров - Кутрис

ein Köder, — констатировал он, снимая с предохранителя свой пистолет-пулемёт, и этот щелчок прозвучал оглушительно в окружающей тишине. Затем перевёл взгляд на Яна. — Erkläre ihm. Er spricht. Nur er. Latein. Wer er ist, was er hier will. Du übersetzt mir jedes Wort, jede Betonung. Macht er einen Schritt runter — Warnung. Macht er eine Bewegung mit der Lanze — erledigen. Klar?

Ян кивнул и быстро перевёл мне:

— Он говорит: идиот, святой или приманка. Ты будешь говорить. Только ты. Латынь. Спроси, кто он и что ему здесь нужно. Я буду переводить ему каждое слово, каждую интонацию. Сделает шаг вниз — предупреждение. Поднимет копьё для броска — пристрелить. Ясно?

Я кивнул, несколько мгновений осмысливая сказанное, пытаясь уложить в голове эту сюрреалистическую ситуацию. Затем мы двинулись вперёд по склону, оставляя машины позади. Камни хрустели под сапогами. Воин наверху не шевелился, лишь следил за нами. Теперь я видел его лучше. Кольчуга была ржавой, со сбитыми кольцами на плече. Она была покрыта коркой застарелой грязи, запёкшейся рыжей пылью и белыми разводами пота. На плече, где кольца были сбиты, тускло поблёскивала заплата из более тёмного, сыромятного железа, словно шрам на старом теле.

Из-под стёганого подшлемника, пропитанного жиром и потом, виднелось лицо, вырезанное голодом, солнцем и безумием. Щёки провалились, обнажая череп, обтянутый кожей цвета старого пергамента, с впалыми щеками и глубоко провалившимися глазницами, в которых тлели два уголька. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд человека, который уже пережил конец своего мира и теперь с недоумением наблюдал за началом другого, ещё более нелепого.

Я остановился в двадцати шагах, подняв пустую ладонь. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой гнетущей тишине, разрываемой лишь ветром:

— Salve, miles! Quis es? Приветствую, воин! Кто ты? Pacem ferimus. Мы несём мир.

Фигура дрогнула. Глаза, похожие на тлеющие угли, расширились, уставившись на мою форму, на винтовку в моих руках, Яна и Краузе за моей спиной, на грузовики внизу. Его губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились. Голос был похож на скрип ржавых петель.

— Lingua Romana… sed vestimenta daemonum! Язык Рима… но одеяния демонов! — проговорил он, выпрямившись. В его иссохшей, измождённой позе появилась исступлённая мощь фанатика. Он не был высок, но в этой готовности к последней битве казался гигантом, выросшим из самой земли. — Отойди, исчадие! Не искушай праведника личиной святых слов! Я вижу ваши железные колесницы без коней, что рычат, как вавилонские звери! Вижу ваши чёрные жезлы — палицы погибели! Вы пришли из бездны, чтобы забрать мою душу, но она принадлежит только Господу и Гробу Его!

Ян тут же, быстро, переводил мои отрывистые фразы за моей спиной на немецкий для Краузе.

— Мы такие же люди, как и ты! — крикнул я, чувствуя, как латынь путается на языке от этого напора безумия, от этой стены его непонимания. — Мы предлагаем хлеб! Воду! Panem! Aquam!

— Ложь! — его крик перешёл в визгливый, надрывный вопль. Он потряс копьём, указывая на наши машины, словно на врата из ада. — Хлеб из Геены! Вода из рек Содома! Я, Готфрид, рыцарь Христов, шёл освобождать Иерусалим, а не пить с посланцами Антихриста! Это место — преддверие ада, где вам, его приспешникам, и место! Vade retro, Satana! Отойди, Сатана!

Рыцарь сделал шаг вперёд, и ветер донес до меня смрад немытого тела и нечистот, запах отчаяния и безумия. Теперь я видел не просто усталость — я видел последний, сокрушительный крах разума, не выдержавшего встречи с невозможным. Вера, единственный его якорь, обратилась в манию, а мы стали её воплощением.

— Уходите! — продолжал он, слюна брызгала с его губ. — Не оскверняйте землю под своими… колесницами адскими! Или примите смерть от руки воина Господня!

Он занёс копьё, но не для броска в нас. Его дикий, невидящий взгляд был обращён куда-то внутрь себя, в тот последний бастион совести, который ещё держался. Внезапно ярость в его глазах погасла, сменившись странным, леденящим до спокойствия просветлением. Он повернул древко, упёр тупой конец в расщелину между камней, а остриё, отточенное до сияющего лезвия, направил себе под челюсть, точно в мягкую ямку у основания горла.

— Готфрид из Лотарингии… выбирает свою смерть, — его голос внезапно стал тихим и ясным, почти нормальным. — Лучше пасть от своей руки, чем принять дары из уст дракона. In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum…

Он бросил на нас последний взгляд бездонного презрения и жалости, взгляд, который пронзил меня насквозь. Потом с силой рванул всем телом навстречу острию.

Тупой, влажный звук удара, хруст. Тело не упало сразу. Оно замерло на миг, будто не веря, что всё кончено. Потом медленно, почти невесомо, осело на колени и повалилось на бок. Копьё, торчащее из-под бороды, дрогнуло и замерло.

Ветер гудел, завывая в новую, только что открытую пустоту.

Краузе медленно опустил свой пистолет, который успел выхватить из кобуры. Его лицо было каменным.

— Verdammter, ausgebrannter Narr, — выдохнул он беззвучно, больше для себя. Затем обернулся к стрелкам и отдал приказ, который Ян тут же перевёл мне шёпотом: — Всё. Проверить, мёртв ли? Если мёртв — по машинам. Немедленно.

Мы шли назад, и камни под ногами казались чужими. Я не видел лица Яна, но чувствовал его напряжение, натянутое как струна. В голове гудело. Он назвал нас демонами. И в его безумии была своя страшная правда — для него мы ими и были. Не люди из другого времени, а существа из кошмара, отрицающие всё, во что он верил.

Мы с Яном снова уселись на свои места, а я приник в бойнице. Двери грузовика захлопнулись с таким звуком, будто закрылся склеп. Когда колонна тронулась, объезжая сопку, мне привиделся в боковом зеркале тёмный, сгорбленный силуэт с торчащим в небо древком, одинокий и нелепый, который медленно уменьшался, сливаясь с камнями, пока не превратился в ещё одну неровность на теле Степи. Ещё один обломок. Ещё одна история, которую этот мир не стал слушать до конца. Исповедь, оборванная на полуслове.

Ян молча протянул флягу. Я отпил. На этот раз самогон горел не только в горле. Он жег что-то внутри, стыдное и тяжёлое, понимание, что мы, может быть, и вправду несли с собой не спасение, а ещё один приговор этому миру.

Мы снова выдвинулись в путь, и теперь мёртвые, просветлённые глаза рыцаря Готфрида, казалось, смотрели нам вслед отовсюду — из-под каждого камня, из глубины каждой тени, из самого этого бескрайнего, абсолютно равнодушного ада, который одним он дарил бессмертие, а