Осколки миров - Кутрис

просто абстрактная идея из прокламаций, за чтение которых грозила каторга. Не романтические мечтания в душных подпольных кружках, где спорили о Марксе и будущем человечества. Она победила. И не где-нибудь, а в моей стране — в России.

И Россия… моя Россия… «империя»… превратилась в это странное, непонятное «советское» государство, которое смогло отправить человека в космос.

Но самое жгучее, самое личное было в ином. Я ведь бежал. Бежал не только от войны, но и от товарищей по кружку, от их всё более опасных идей, от навязчивого внимания охранки. Эмиграция в Америку была билетом не только в новую жизнь, но и в чистоту, в свободу от давящего выбора, когда грозила тюрьма, виселица или ссылка. Я выбрал бегство. Срезал узел вместо того, чтобы его развязать.

А они… Они остались. И они победили. Они построили это «советское». Они запустили человека в космос. Гордость? Да, какая-то дикая, искажённая гордость шевельнулась где-то глубоко: наши смогли. Но следом накатила горечь, острая и солёная, как кровь от прикушенной губы. Наши. А я-то кто теперь? Я не с ними. Я сбежал. Я оказался не на той стороне истории. Не на стороне триумфа, а на стороне… чего? Проигравшей империи? Беглеца? Человека, чьи идеалы оказались слишком хрупкими для реальной борьбы?

И тут же, леденя душу, пришла мысль: а мои товарищи? Сережа, с его пламенными речами, худой, чахоточный Михаил, который верил в народ как в новое божество… Где они? На трибунах, встречающих Гагарина? Или в безвестных могилах, потому что революция, как я читал у того же Богданова, имеет привычку пожирать своих детей? Может, для них мой побег был малодушием. А может — спасительной мудростью.

От этого вихря стало физически душно. Степной воздух словно загустел, превратившись в тяжёлую, непригодную для дыхания субстанцию. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а в горле встал ком.

Сверху снова донёсся свист, но уже другой, протяжный.

— Кончаем философствовать, — бросил Ян и поднялся, отряхивая с галифе пыль. — Пора двигаться. До вечера ещё далеко.

Я встал вслед за ним, ощущая странную тяжесть на душе. Нужно непременно его расспросить о том времени, откуда он попал сюда. Меня охватила грусть по тому будущему, которое для кого-то было славным прошлым, а в этом мире — несбыточной, чужой мечтой, от которой остались лишь обломки да искажённая луна в небе.

Мы молча заняли свои места в кузове. Моторы зарычали вновь, и каменный амфитеатр начал медленно уплывать назад, скрываясь за рыжими волнами степи.

В голове гудело от услышанного. Советские. Космос. 1961 год. Цифры и понятия сталкивались в сознании, не желая складываться в картину. Я сидел, уставившись в узкую щель бойницы, но видел не степь, а лица товарищей по кружку — их горящие глаза, их веру в то, что они творят историю. Выходило, что они её и впрямь сотворили. Только какую?

Ян сидел напротив, сгорбившись, и курил, выпуская дым струйкой в щель над головой. Он, казалось, угадал мои мысли.

— Спроси, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Вижу же, тебя разрывает. Спроси, что хочешь знать.

Я сделал глубокий вдох. Сотни вопросов роились в голове, но один жёг сильнее других.

— Как? — выдохнул я. — Как Россия стала… советской? Что произошло после… после моего времени?

Ян затянулся, прищурился. Дым заструился в полумраке кузова.

— Длинная история, Петь. Кровавая, — он помолчал, собираясь с мыслями, словно перебирая в руках тяжёлые, окровавленные камни. — Война. Первая, мировая. Царская Россия в ней увязла по уши. Народ устал, голодал, не хотел воевать. В феврале семнадцатого начались бунты в Питере. Царь отрекся. Власть взяло Временное правительство. — Он говорил медленно, подбирая слова, словно опасаясь что-то перепутать или сказать лишнее. — Но и оно не справилось. Война продолжалась, порядок навести не могли. А народ хотел мира и хлеба.

Он снова затянулся, и тень от дыма скользнула по его лицу.

— В октябре того же года большевики во главе с Лениным взяли власть. Советы рабочих и солдатских депутатов. Объявили: мир — народам, земля — крестьянам, заводы — рабочим. Простые лозунги, но они перевернули всё.

— Потом была Гражданская. Страшное время. Твои братья-офицеры, «белые», поднялись против «красных». Вместе с ними — англичане, французы, американцы, японцы… Интервенция. Война шла по всей стране. Но… — Ян посмотрел на меня прямо. — Но народ, в основном, поддержал красных. Потому что они дали землю и обещали мир. И победили. Образовали Союз Советских Социалистических Республик. СССР.

— Потом… — он вздохнул, — было тяжелое строительство. Страну поднимали из руин. Индустриализация. Коллективизация. Это было… трудно. Очень трудно для народа. Были перегибы. Были ошибки. Особенно в годы, когда руководил Сталин. — Ян произнёс это имя с особым, сложным выражением, в котором смешались уважение и горечь. — Много хороших людей пострадало. Мои родители… мало рассказывали. Но знали. Все знали. Но знали и другое — что за двадцать лет страна из лапотной стала индустриальной державой. Что выстояли.

И тут его голос окреп, в нём зазвучала сталь:

— Потом — Великая Отечественная. Сорок первый — сорок пятый. Фашистская Германия напала. Планировали нас уничтожить. Весь народ встал. От Сталинграда до Берлина. Моя мать — партизанка. Отец — перебежчик, да, но он воевал за нас в конце. Они выстояли. Победили. Ценой в десятки миллионов жизней. Но победили. Освободили не только себя, но и пол-Европы.

Это была уже не история, а семейная сага, часть его жизни.

— После войны снова подъём. Восстановили всё. А потом и космос. В космос полетел первый спутник. Потом и первый человек в мире — Гагарин. Это была наша общая победа, Петь. Всего народа. После всех страданий, мы были первыми в мире. Это доказывало, что наш путь верный, что жертвы были не зря.

Он умолк, глядя в пустоту. В его словах не было слепого восхваления. Была сложная, выстраданная правда человека, который принимает историю своей страны целиком: и триумф, и боль, не отделяя одно от другого.

— А потом я попал сюда. В шестьдесят третьем. Что там было дальше — я знаю только по обрывкам, по рассказам тех, кто провалился сюда из ещё более позднего времени. На Луну, слышал, слетали уже американцы. А на Марс, говорили, только в середине двадцать первого века сподобились.

В кузове воцарилась тишина, нарушаемая только рёвом мотора и скрежетом камней под колёсами. Я переваривал услышанное. Полвека. Всего полвека с моего бегства, и какой адский, титанический путь прошла страна. Революция, террор, невиданная война, невиданные победы. И космос. Они действительно дотянулись до звёзд.

Я