Осколки миров - Кутрис

Лавка располагалась у внутренней стены форта, в старом каменном помещении, низком, с узкими бойницами вместо окон, словно амбразурами, смотрящими в пустоту. Над дверью висела выцветшая вывеска без надписей: просто доска с намалёванным оранжевой краской кривоватым калачом, символом из моего времени.

Стоило переступить порог, как в нос ударил знакомый, почти забытый запах: табак, кофе, пряности, смесь сухой пыли, дерева и чего-то сладковато-тёплого — запах старых колониальных лавок, в которые я иногда заглядывал раньше.

— Ну вот, — хмыкнул Ян. — Почти как дома, да?

Вдоль стен тянулись полки, заставленные самым невероятным товаром. Консервные банки с надписями на неизвестных языках соседствовали с грубыми горшками. Ящики с патронами стояли рядом с бутылками рома, а чуть дальше аккуратно лежали свернутые рулоны ткани.

За прилавком стоял сухощавый мужчина неопределённого возраста. Его лицо было усталым, внимательным и равнодушным одновременно. Он молча кивнул нам, оценивающе оглядывая меня.

Я остановился у стеклянной витрины.

Под ней аккуратно лежали сигареты. Всего три разновидности.

Уже видимая у Яна «Camel» — странные, по всей видимости, японские, с иероглифами. И ещё одни, с неприятными, почти отталкивающими картинками.

Я невольно задержал взгляд на последней пачке, синей, с золотой надписью. Если бы не изображение вскрытой раны, я, возможно, выбрал бы именно её.

— Спроси, — тихо сказал я Яну. — Сколько стоят.

Ян облокотился на прилавок и заговорил с лавочником быстро и деловито. Из всего разговора я разобрал лишь пару предлогов, да и в тех не был уверен.

— Дорого, — сообщил Ян, обернувшись. — Но не запредельно. За «верблюда» — две монеты. За китайские или с уродскими картинками — одна. «Camel» тут, кстати, самые приличные.

Я усмехнулся: при наличии выбора лучше курить хороший табак, чем давиться горьким дымом.

— В моё время табак стоил дёшево, — сказал я, доставая мешочек с жалованием. — Но здесь, похоже, плантаций нет, так что выбирать не приходится.

Я взял три пачки с верблюдом и, немного подумав, добавил ещё одну попроще, с открытой язвой на упаковке.

Лавочник молча сгрёб плату и также молча выложил товар. В ответ с моей стороны прозвучало короткое:

— Danke.

Пока я убирал сигареты в карман, ещё раз оглядел лавку. На мгновение показалось, что я стою не в форте посреди проклятой Степи, а где-нибудь в портовом городе перед долгим плаванием — когда впереди неизвестность, а за спиной уже ничего не держит.

— Знаешь, — сказал я, когда мы вышли в прохладный вечерний воздух форта, — раньше такие лавки были воротами в мир. В них пахло дальними странами и путешествиями.

— Путешествий тут на всю жизнь хватит. А иногда и на меньше, — он хмыкнул. — Пошли жрать.

В столовой было шумно и тесно, как всегда. Ложки стучали о жестяные миски, кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко. Запах варёной крупы, жира и дешёвого кофе висел плотным, тяжёлым облаком.

Мы с Яном устроились в дальнем углу, спиной к стене. Я ел машинально, почти не чувствуя вкуса. Только когда миска опустела наполовину, я всё же заговорил:

— Меня завтра отправляют с караваном — на юго-восток.

Ян не отреагировал сразу. Он дожевал, аккуратно отложил ложку на край миски и только потом поднял на меня взгляд.

— К кому? — спросил он без особого интереса.

— К римлянам.

Он хмыкнул.

— Латинянам, значит.

— Выходцы из Рима, — уточнил я. — Империя. Поздняя республика, по словам полковника. Нужен переводчик.

Ян замер на долю секунды, затем криво усмехнулся.

— Ну, поздравляю, Петь. Только есть одна маленькая проблема.

— Какая?

— Ты по-немецки толком не говоришь, — он постучал пальцем по столу. — А охрана у каравана — не римляне. И приказы они будут отдавать не на латыни и не по-русски.

Я понял, к чему он ведёт, ещё до того, как он договорил.

— Значит… — начал я.

— Значит, — перебил Ян, — мне придётся тащиться с тобой.

Он усмехнулся: — Чтобы ты в дороге не перепутал «стоять» со «стрелять».

Я не удержался от слабой улыбки.

— Ты не против?

Ян пожал плечами.

— Против? — хмыкнул он. — Я же, как и ты, солдат.

Он поднёс кружку к губам и, не глядя на меня, добавил:

— Так что, думаю, полковник и без нас всё решил. Осталось только дождаться приказа.

В казарме царил полумрак, густой и обволакивающий, и непривычная тишина. Наши сослуживцы уже вовсю готовились ко сну, погружаясь в свои собственные миры. Кто-то возился у своей койки, издавая приглушённые шорохи, кто-то негромко переговаривался, делясь последними мыслями дня, а кто-то уже сопел, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться от реальности.

Мы с Яном только успели снять снаряжение, как дверь распахнулась, и на пороге возник Вебер.

— Ян, — сказал он коротко, — Волков.

Мы оба выпрямились почти одновременно.

— Завтра на рассвете вы выдвигаетесь с караваном, — продолжил фельдфебель, глядя прямо на Яна. — Прикомандированы к первому взводу

Он перевёл взгляд на меня.

— Волков — в качестве переводчика. Ты, — снова к Яну, — как сопровождающий и толмач уже для Петра.

Ян открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но Вебер поднял ладонь, пресекая попытку.

— Решение принято, — отрезал он. — Приказ полковника.

Короткая, напряженная пауза.

— Сбор в пять тридцать. Снаряжение походное. Боекомплект полный. Лишнего не брать. — Он помедлил, и его голос стал чуть тише, почти предупреждающим: — Степь сейчас беспокойная.

Вебер резко развернулся и вышел, не дожидаясь ни слова в ответ.

Ян медленно выдохнул, словно сбрасывая невидимый груз, и посмотрел на меня.

— Ну вот, — сказал он негромко. — Накаркали.

— Снова со мной, — сказал я и чуть развел руки.

— Да брось, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Приказ есть приказ, и с этим ничего не поделаешь.

Он помолчал секунду.

— Ложись. Завтра рано вставать.

Сон не шёл. Я лежал на спине, вглядываясь в тёмный потолок, где в слабом лунном свете проступали балки и трещины. Казарма дышала ровно, тяжело, по-человечески. Кто-то ворочался, кто-то тихо ругался во сне.

Мысли ходили по кругу: караван, римляне, степь. Вспомнил мальчишку с револьвером, его испуганное лицо. Вспомнил тот пронзительный, ледяной холод, что прошил тело, когда пуля, казалось, прошла сквозь меня, не причинив ни царапины. Вспомнил белую рысь. «Бессмертие — это не дар», — всплыл в памяти голос полковника.

Я сжал пальцы, ощущая знакомую тяжесть — не оружия, а ответственности, что легла на плечи. Теперь я был нужен не только себе, я не просто выживший. Переводчик. Связующее звено между мирами. Ошибка — и кровь станет уже не абстрактной краской на песке, а реальной, горячей, липкой

Где-то рядом Ян тихо перевернулся на бок,