Осколки миров - Кутрис

Улыбающийся Ян, стоявший рядом, снисходительно усмехнулся:

— Ага. Говорим отсюда, а в форте слышат. Прям сразу в ухо дежурному. Правда, далеко не всегда ловит — помехи тут… — он махнул рукой, очерчивая горизонт, — но в целом штука полезная.

Мысли мои лихорадочно работали. В моём времени беспроводной телеграф только-только делал первые робкие шаги, а здесь он уже умещался в небольшой ящик и позволял говорить на расстоянии, как по телефону!

Шульц, закончив передачу, вылез из кабины, свернул антенну и рявкнул что-то короткое и неразборчивое.

— Что он сказал? — уже привычно спросил я у Яна, пока мы усаживались обратно в броневик.

— А сказал он: «Доложил. В путь». — Ян хохотнул. — Из форта уже выехала особая группа. Спецы по таким диковинкам, — он мотнул головой в сторону разбитого серебристого аппарата. — Будут ковыряться в его железках, может, что-нибудь ценное найдут. Если, конечно, никто по дороге их не сожрёт.

Мотор, покашляв, заревел. И наша стальная черепаха вновь поползла по степи.

— А наш патруль никто не отменял, — продолжил Ян, всматриваясь в местность за прорезью бойницы. — Теперь едем тише и смотрим в оба. Кто знает, что ещё тут осталось от этого визита или от того, кто его оборвал.

Мы двигались ещё около часа, и солнце уже почти коснулось горизонта, когда всё и случилось.

Впереди, может, в трёх-четырёх верстах, из-за гряды холмов в небо ударил столб света. Ослепительно-белый, слепящий, словно само небо разверзлось, и из раны хлынула жидкая молния. Он был невероятно высок, теряясь в вечерних облаках, и абсолютно беззвучен. Воздух вокруг него искривился, поплыл знойным маревом, и оттуда, из эпицентра, запахло озоном, как после сильнейшей грозы.

— Вот чёрт… — выдохнул Ян, и в его голосе не было ни страха, ни удивления, а лишь усталая тяжёлая констатация факта. — Ещё один. Почти прямо по курсу.

Глава 17

Осколок асфальта.

Ослепительно-белый световой столб продержался недолго — всего несколько мгновений. А потом он просто пропал, словно его и не было.

Там, где секунду назад бушевала слепая энергия, теперь лежал кусок дороги, очень похожий на тот, который мне встретился по дороге к черной стеле.

Дорога была абсолютно плоской, неестественно чёрной, с ярко-жёлтой разметкой, резко контрастирующей с бурой степной почвой.

И на этом асфальтовом пятачке длиной не более ста саженей творился кромешный ад.

На нем находилось несколько повозок, нет, машин, чем-то похожих на те, которые я рассматривал только на страницах иллюстрированных журналов. Только эти не выглядели как конные экипажи с выпряженными из них лошадьми. Их формы были более обтекаемыми, вытянутыми, и придавали автомобилям стремительный, фантастический вид. И все они были вбиты друг в друга, создавая груду искорёженного металла и стекла, а многие издавали пронзительные звуки, еще больше создавая впечатление полного бедлама.

— Матерь Божья… — прошептал Ян, и в его голосе был не мистический ужас, как у меня при виде серебристой капли, а простое человеческое потрясение. — Целый кусок трассы…

Шульц, не говоря ни слова, вновь защелкал кнопками сбоку и, подняв черный телефон, произнес короткие сухие фразы, видимо, вызывая помощь из форта. И мне не требовался перевод, чтобы это понять. Закончив, он рванул наш броневик вперёд и подъехал к самому краю черной дороги. Мы высыпали наружу. Воздух был густым и горьким от дыма, такого вонючего и мерзкого, что меня чуть не вырвало.

Один из автомобилей, высокий, некогда белый, с синей полосой и надписью «POLICE» на боку, лежал на крыше, и его колёса бессильно торчали в воздухе. Из-под одной из машин, похожей на расплющенного жука, вырывался огонь и густой едкий чёрный дым, пахнущий горелой резиной и горелым газолином. Клаксон выл из перевёрнутой машины, а его звук резал слух с настойчивостью безумца.

Я видел, как Ганс, не меняя своего вечно скучного выражения лица, взвёл затвор своей винтовки и принялся методично осматривать окрестности, стволом указывая Яну на тёмные участки между горящими обломками.

Шульц выкрикнул что-то отрывистое и хриплое. Я уловил только два знакомых слова, врезавшихся в сознание: «Feuer!» и «Zurück!»

— Горит и назад? — переспросил я, пытаясь понять.

— Бензобак! Может рвануть! — рявкнул Ян, уже сорвав с нашего броневика небольшой красный баллон. — Отойди!

Он рванул к охваченной пламенем машине и принялся заливать огонь белой пеной. Я последовал за ним, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Сквозь паутину треснувшего стекла я увидел движение — окровавленную фигуру, которая судорожно дёргалась, пытаясь высвободиться из металлической западни.

— Ян! Здесь живой! — закричал я, пытаясь перекрыть рёв огня и вой клаксона.

Ян, закончив с огнём, швырнул пустой баллон и, подбежав, ударил прикладом по стеклу. Оно треснуло, но не поддалось. Шульц, подскочив с другой стороны, вонзил штык-нож в уплотнитель и, используя его как рычаг, выдавил стекло и с грохотом открыл дверь.

В салоне пахло смертью, бензином и гарью. Человек в клетчатой рубахе, вся спина которого была залита алой кровью, громко стонал, перемежая стоны словами с общим корнем «фак». Его значение мне было хорошо знакомо — успел узнать за те полторы декады в Саутгемптоне в ожидании отплытия той проклятой посудины. Ноги водителя были страшно переломаны и зажаты смятым металлом. Глаза, полные животного ужаса и непонимания, метались по нашим лицам.

Шульц грубо оттолкнул меня плечом, давая себе пространство. В его руках оказались огромные кусачки с длинными рукоятями. Он вставил губки инструмента в смятый металл, впившийся в ноги раненого. Мышцы на его плечах вздулись буграми. Раздался короткий, оглушительный скрежет, и сталь подалась, словно мягкое дерево. Ещё один точный захват, ещё один скрежет и стальные тиски, сжимавшие ноги, разомкнулись.

Мы с Яном подхватили раненого под мышки и за брюки, потащив его прочь от горящих обломков, с трудом удерживая скользкое от крови тело. Его крики теперь были хриплыми, полными не столько боли, сколько шока.

— На землю! Аккуратно, — обернувшись ко мне, Ян пояснил распоряжение Шульца, и мы аккуратно, насколько это было возможно, уложили мужчину на асфальт.

Ганс был уже тут как тут. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме лёгкой скуки, но движения были быстрыми и выверенными. Он снял с разгрузки два широких ремня и, даже не глядя, набросил их на бедра раненого, чуть выше страшных размочаленных ран. Одним резким отточенным движением он затянул первый жгут. Раненый взвыл и еще больше побледнел. Второй ремень был затянут с той же безразличной безжалостностью. Пульсирующие потоки крови замедлились, став всего лишь ручейками. Но судя по тому, что я видел в бытность