Осколки миров - Кутрис

И я вдруг ясно, до дрожи, понял: если судьбе было угодно, то он мог и не умереть вовсе. Он мог не погибнуть под Бородино, а очутиться в этой самой Степи. Таким же потерянным, напуганным и злым, каким был я сам всего несколько дней назад.

От этой мысли стало особенно тяжело. Она давила на грудь, лишая воздуха.

Потому что если это возможно, значит, когда-нибудь я могу встретить человека с моими же чертами лица.

И тогда вопрос будет уже не в том, выживу ли я.

А в том, узнаю ли я его раньше, чем он нажмёт на спуск.

— Пётр, пошевеливайся, — весело толкнул меня в плечо Ян. — А то что-то ты какой-то смурной.

Он прищурился, разглядывая меня сбоку, и уже не так шутливо добавил:

— Или ты всё переживаешь из-за того парня… которого убил?

— Да нет, — ответил я после короткой паузы. — Я же говорил… что воевал.

Я пожал плечами, стараясь придать жесту небрежность, чтобы скрыть внутреннее напряжение. Но вышло слишком уж старательно, я и сам это заметил.

— Лишать жизни мне не впервой.

Фраза была избитой, стертой до дыр, как старая монета. Я произносил её раньше — перед другими, и перед собой, чтобы убедить себя в собственной бесстрастности. Но сейчас она прозвучала, как плохо выученная роль у плохого актера.

Я знал, что говорю правильно. Так, как должен говорить человек, смотревший смерти в глаза. И всё же, где-то глубже, под привычной броней слов, шевельнулась упрямая, неприятная мысль, словно червь в яблоке: раньше я стрелял в солдат, таких же как я, только по другую сторону фронта, а не в мальчишек с револьвером в дрожащей руке.

Мы ещё не успели толком войти в казарму, как внутри меня неприятно кольнуло тем самым чувством, которое приходит раньше слов и приказов. Так бывало и раньше: перед вызовом в штаб, где решались судьбы, перед допросом, где каждое слово могло стать приговором, перед тем, как чья-то жизнь, а порой и смерть, решалась без моего участия, где-то там, наверху.

Не успели мы войти в казарму, как почти с порога Вебер громко гаркнул:

— Волков! Герр полковник ждёт тебя.

И, уже повернувшись к одному из солдат, быстро отдал несколько коротких приказов по-немецки.

— Дитрих тебя проводит.

Ян бросил на меня быстрый взгляд — не сочувствующий, не насмешливый, но внимательный. Таким смотрят на человека, которого уводят не в баню и не на обед, а куда-то, откуда не всегда возвращаются прежними.

Я лишь кивнул, сдал винтовку с боеприпасами и пошёл вслед за сопровождающим.

Полковник фон Штауффенберг не предложил мне сесть.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, словно статуя, и смотрел не на внутренний двор форта, а куда-то поверх стен, туда, где начиналась Степь. Лампа на письменном столе была погашена, и кабинет освещался лишь холодным вечерним светом. Из-за этого резкие черты его лица казались ещё строже, почти высеченными из камня, безжизненными и непреклонными.

— Капитан Волков, — произнёс он, не оборачиваясь. — Мне доложили, что вы владеете латынью.

Я на мгновение замешкался, словно споткнувшись на ровном месте. В этом месте, где каждый день был борьбой за выживание, любое знание могло неожиданно оказаться либо ценностью, либо приговором.

— В рамках классического образования, господин полковник, — ответил я осторожно, взвешивая каждое слово. — Читаю, говорю, понимаю.

Он повернулся медленно, изучающе. Взгляд был спокойным, но в нём чувствовалась холодная безжалостная расчётливость, с которой на войне решают, кого отправить в разведку, где шансы на выживание призрачны, а кого — в лобовую атаку, где смерть почти гарантирована.

— Любопытно, — сказал он после короткой паузы. — Это упрощает мои планы.

Полковник подошёл к столу и положил на него папку из плотного, почти черного картона. Он не открыл ее. Просто положил, как напоминание о том, что всё находящееся внутри, уже решено, бесповоротно и без права на обжалование.

— Завтра из форта выходит караван, — продолжил он. — Направление — юго-восток. Пять дней пути, если Степь будет благосклонна. Пункт назначения — поселение выходцев из Римской империи.

Он произнёс это так же буднично, как если бы речь шла о складе провианта или перемещении артиллерии.

Я не удержался. Мои брови слегка приподнялись, выдавая легкое изумление, которое я тщетно пытался скрыть.

— Римской… империи?

— Именно, — кивнул он, и в его глазах вспыхнул едва уловимый огонек. — От эпохи царей до поздней республики. Обычно караван сопровождает Альфред. Наш штатный переводчик по «древним». Надёжный человек.

Он замолчал. Эта пауза, звенящая, была красноречивее любых слов. Я понял: сейчас прозвучит «но».

— Однако, — продолжил полковник, — раз у нас появились вы, ситуация меняется. Альфред нужнее здесь. А вы, — он посмотрел прямо мне в глаза, и в этом взгляде не было ни тени сомнения, — вы пойдёте с караваном.

Я молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что в этом мире любое лишнее слово легко могли принять за сомнение, за слабость, за вызов.

— Это не просьба, капитан, — добавил он, словно читая мои мысли. — Это приказ.

Он чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее властным.

— Римляне — народ сложный. Дисциплина. Честь. Иерархия. Они не доверяют тем, кого не понимают. А ещё меньше — тем, кто не говорит на понятном им языке. Нам нужен человек, который сможет общаться с ними напрямую. Без искажений. Без домыслов.

Полковник выпрямился.

— Вы выступаете завтра, на рассвете, в составе каравана, с охраной, с грузом.

Короткая пауза, наполненная напряжением.

— И с ответственностью.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, что все сказано, и возражений быть не может.

— Свободны, капитан Волков. Отдохните. Дорога будет долгой.

Я щёлкнул каблуками, развернулся и направился к выходу. Каждый шаг отдавался эхом в тишине кабинета, словно отсчитывая время до неизвестного будущего.

И уже у самой двери меня настиг и развернул его голос, ровный, почти небрежный:

— И ещё одно. Постарайтесь не удивляться тому, что услышите. Римляне, знаете ли… — уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, — считают себя центром мира. Даже здесь.

Я почти не смотрел по сторонам, когда возвращался в казарму. В голове копошилось слишком много мыслей, и все они требовали немедленного внимания. К тому же не мешало бы поесть и смыть с себя этот долгий день.

В казарме меня поджидал Ян, его лицо было озабоченным, но в то же время в нем читалось предвкушение чего-то нового.

— Пойдём в лавку заглянем. Курева купишь, да и перекусить не помешает, — сказал Ян,