Осколки миров - Кутрис

словно солдаты перед строем: впереди — тарантас-разведчик, затем три грузовика и замыкающий экипаж с пулемётом на крыше, прикрывающий тыл. Скорость была невысокой, по всей видимости, для экономии топлива.

Степь вокруг, освещённая косыми лучами ещё не взошедшего солнца, казалась бескрайней, плоской и абсолютно безжизненной. Лишь редкие, кривые кусты, словно изломанные пальцы, да выветренные камни, похожие на кости древних чудовищ, нарушали этот гнетущий, монотонный пейзаж.

Я прижался спиной к холодному металлу, ощущая через тонкую броню биение чужого, непонятного мира. Путешествие началось.

И какое же это было путешествие! Мысли, упрямые и горькие, лезли в голову, невзирая на мою волю. Ведь, казалось, совсем недавно я тоже собирался в путь. Долгое, но такое ясное путешествие: через океан, в Новый Свет. Там меня ждала новая жизнь практически с чистого листа, но по понятным правилам. Тогда я представлял себе дым пароходных труб на горизонте, шум чужого порта, даже тоску по утраченному — всё, что положено эмигранту.

А сейчас вместо этого — вот он, мой «Новый Свет»: бескрайняя, немая степь, пахнущая тленом веков, и путешествие не на пароходе, а в бронированном гробу на колёсах, в обществе моих новых сослуживцев. Мы все здесь, в каком-то смысле, эмигранты из своих эпох, только возврата нет ни у кого.

И куда я еду теперь? К римлянам. Слово, от которого веет не пылью школьного кабинета, а холодной сталью легионерского гладиуса. Полковник бросил это как данность: «Поздняя республика». А что это значит на практике? Суровые патриции в тогах? Центурионы в чешуйчатых доспехах? Или уже развращённые нобили, для которых слово «честь» — лишь пустой звук? Возможно, все сразу. Знать бы наверняка…

И как я, капитан русской императорской армии, вынужденный рядиться в солдата незнамо какого века, буду говорить с ними? На каком языке, помимо латыни? На языке силы, которой у нас, может, и меньше? На языке выгоды, которую мы им везём в этих тюках?

Монотонный, неспешный гул грузовика убаюкивал тело, но разум лихорадочно работал. Я пытался представить первую встречу. Будут ли они держаться надменно, как наследники величия, утраченного за тысячелетия до моего рождения? Или окажутся просто людьми, жёсткими, прагматичными выживальщиками, такими же, как мы? От этого, вероятно, и будет зависеть всё. Один неверный жест, одно невольно проявленное пренебрежение к их странным обычаям — и вместо союзников мы получим врагов. А врагов в этой степи и без того хватает.

Наш грузовик подбросило на кочке, и я машинально вцепился в скобу у борта, возвращаясь к суровой реальности пути. Впереди лежали сотни верст бездорожья, холодные ночи и тишина, в которой каждый звук мог оказаться последним.

Ян, сидевший напротив, скептически хмыкнул, заметив мою напряжённую позу и неподвижный взгляд, устремлённый в железный борт за его спиной.

— Эй, если сможешь, покемарь пару часиков, — бросил он, подмигнув. Устроившись поудобнее, закинув руку за голову, он добавил: — Дорога долгая, а спать потом, возможно, придётся урывками. Всё равно пожрать можно будет только часа через два, на первой остановке.

Я попытался последовать его совету. Прислонился головой к холодной, вибрирующей броне, закрыл глаза. Но сон не шёл. Сквозь веки пробивался тусклый, пыльный свет, тело отдавалось монотонному гулу двигателя и глухим ударам колёс о неровности, а ум, словно загнанный в клетку зверь, продолжал метаться по кругу, гоняя одни и те же, бесплодные мысли.

Открыв глаза, я встретил понимающий, чуть усталый взгляд Яна. Он и сам не спал, просто сидел с полуприкрытыми веками, прислушиваясь к степи поверх рёва мотора. Он ничего не сказал, лишь покачал головой и протянул мне свою плоскую фляжку, болтавшуюся на шнурке.

— Не получается? Бывает. Я вот тоже заснуть не могу, в отличие от наших спутников, — проговорил он, кивнув на двух наших товарищей, которым удалось задремать, качаясь, словно маятники.

Я сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но свежесть, пусть и мнимая, немного прояснила сознание.

Глава 20

Привал в пути.

После двух часов монотонного гудения в ушах и однообразного мелькания за бойницей серо-бурой степи наша колонна наконец замерла. Моторы, один за другим, с облегчением выдохнули и стихли, уступая место оглушительной, почти звенящей тишине. Её нарушал лишь пронзительный свист ветра, гуляющего в расщелинах скал, да тихое потрескивание остывающего металла, словно вздохи усталых машин.

— Привал! Завтрак! — раздались первые крики, и по цепочке их подхватили в каждом кузове, разнося по колонне.

Мы выгрузились, чтобы размять закостеневшие на холодном полу тела, ощущая каждый сустав. Караван встал в естественном каменном амфитеатре — невысокие, изъеденные ветром скальные гряды с трёх сторон давали хоть какую-то иллюзию защиты от пронизывающего ветра и любопытных, невидимых взглядов. Краузе, не теряя ни секунды, выслал двух солдат на ближайшие высотки для дозора, их силуэты быстро растворились в скудной растительности степи.

Завтрак был спартанским: чёрный хлеб, ломоть жёсткого, сильно солёного сала и прохладная, чуть пресная вода из фляг. Никакого огня разводить не стали, но скорее всего не из-за дыма, который мог выдать наше местоположение, наверное, из-за сроков нашей поездки, начальству виднее. Мы ели молча, стоя или сидя на корточках у колёс машин, стараясь хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра. Хлеб приходилось долго размачивать во рту, сало отдавало дымком и солью, но давало иллюзию сытости и сил.

Ян, быстро управившись со своей пайкой, прислонился к борту и, глядя на безмолвные скалы, негромко произнес, словно делясь сокровенным:

— Знаешь, Петь, а ведь каждый такой привал — это как маленькая жизнь. Остановились, перевели дух, подумали о чём-то своём, о прошлом доме, о том, что было… А потом снова в путь. Как будто и не было этих двадцати минут покоя, — он помолчал, смахнув со лба налипшую песчинку, принесенную ветром. — Вот и весь наш здешний цикл: остановка, движение, остановка. Пока одна из них не станет последней. Какой только дряни из других миров сюда не прилетает. Кого только нет. И хорошо, если это просто бродяги, выброшенные за ненадобностью. А если это хищники? Или, ещё хуже, разумные существа, с планами и амбициями? Тут уж не до философских бесед будет. Тут выживать надо. Каждый день.

— И часто они становятся… последними? — не удержался я от вопроса, хотя ответ, в общем-то, был ясен, витал в воздухе, как пыль.

Ян пожал плечами, его взгляд вильнул по горизонту.

— Чаще, чем хотелось бы. Но реже, чем могло бы, — он криво усмехнулся. — Вот такая вот философия и закон в одном лице.

Откуда-то сверху, с дозорной точки,