Осколки миров - Кутрис

Я закрыл глаза и всё-таки заставил себя уснуть. Не потому, что на душе стало спокойнее — нет, тревога лишь свернулась клубком в животе. А потому, что солдату перед долгой дорогой нужен сон, даже если он тяжёлый, даже если он полон теней и предчувствий.

Глава 19

В дороге.

Сон был тревожным и прерывистым, как и ожидалось. Я просыпался несколько раз от тревожных сновидений, которые в полной темноте казались громче и настойчивее. То мерещился вой ветра в степи, то слышался рык белой кошки. Но самым навязчивым был холодный, пронизывающий взгляд полковника, произносящего слово «ответственность», словно приговор.

Когда в казарме наконец зажглись первые, тусклые, словно умирающие, лампы, я уже лежал, вглядываясь в темноту, полностью собранный внутри. Настало время собраться и снаружи.

Ян встал почти одновременно со мной; взгляды, которые он бросал, так и говорили: «Нет бы тебе, Пётр, язык придержать, сейчас бы ещё спали». Его движения в предрассветной темноте были тихими, точными и лишёнными обычной бравады.

Мы молча привели себя в порядок. Ледяная вода из бака, словно кнут, смыла последние остатки тяжелого, липкого сна. Надели чистое обмундирование, проверили подсумки. Я аккуратно распределил по разгрузке магазины к винтовке, навесил кобуру с кольтом и проверил в кармане запасные обоймы для пистолета. Каждый предмет, каждый щелчок крепления возвращал чувство контроля, отодвигая беспокойство. Это был знакомый ритуал, молитва солдата перед выступлением.

Закончив сборы, Ян подошел ко мне и быстрым, профессиональным взглядом окинул моё снаряжение. Поправил ремень разгрузки, немного съехавший на плече, и коротко бросил:

— Порядок.

В его действиях не было ни тени снисходительности, ни излишней строгости — лишь взаимная проверка, молчаливое подтверждение готовности перед лицом надвигающейся опасности.

— Завтракать будем в пути, сухпайками, — тихо сообщил он, натягивая шинель. — Сейчас главное — на плац. Краузе терпеть не может, когда его заставляют ждать.

Фамилия «Краузе» прозвучала с таким уважительным оттенком, что я сразу понял: командир каравана — человек серьёзный и, вероятно, не самый приятный в общении.

Когда мы вышли на плац, небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в холодные, сизые тона, едва касаясь острых башен «Зигфрида». Воздух был промозглым, колким, словно сотканным из иголок. Но плац уже жил своей, отлаженной, словно часовой механизм, жизнью.

Караван был уже практически собран, и если в моем представлении караван должен был состоять из вьючных верблюдов и ослов, то сейчас на плацу стояли три тяжёлых шестиосных грузовика, похожих на наш броневик, но более крупных и грузных. Их кузова, защищенные листами рифлёного железа, были завалены тюками и прочными ящиками, надёжно закреплёнными брезентом и цепями. На крышах кабин, за щитами, уже сидели стрелки возле пулеметов или легких орудий, кутаясь в шинели и попыхивая самокрутками. От машин исходил глубокий, неторопливый рокот двигателей, и запах солярки, терпкий и густой, смешивался с утренней сыростью, создавая атмосферу предвкушения и напряжения в предстоящей дороге.

Перед ними, словно легкая кавалерия, замерли две повозки, как две капли воды похожие на тот экипаж которой меня пленил. Возле одной из них, окутанный дымом от трубки с коротким чубуком, стоял мужчина. Сухощавый, в поношенном, но безупречно аккуратном мундире, он казался высеченным из того же гранита, что и стены форта. Его обветренное, жесткое лицо, с тонкими, плотно сжатыми губами и внимательными, бледно-голубыми глазами, смотрело на мир с немой силой. Это, без сомнения, был Краузе.

Рядом с машинами уже строилась охрана — около пятнадцати человек. Солдаты, облаченные в камуфляж и разгрузки, выглядели как единый, собранный организм. В их движениях читалась уверенность людей, для которых долгие, изнурительные походы по Степи стали не просто рутиной, а частью самой жизни.

Среди них я увидел и моих давних знакомцев, которые поминали каких-то Горбачева и Перестройку, но, вспомнив слова присяги, решил выбросить мысли о противостоянии из головы. Здесь мы были по одну сторону стены.

Ян, словно почувствовав мое внутреннее смятение, ткнул меня локтем и, не говоря ни слова, направился к лейтенанту. Мы приблизились и вытянулись перед ним. Краузе медленно перевёл на нас свой взгляд, оценивающий и лишённый всякого дружелюбия.

— Also. Ist das unser neuer Übersetzer? — спросил он. Его голос был хрипловатым, глуховатым, будто пропитанным в дыму и пыли.

— Jawohl, Herr Leutnant! — чётко ответил Ян и тут же, не поворачивая головы, шикнул мне: — Спрашивает: «Это новый переводчик?»

— Волков, — представился я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Краузе изучающе посмотрел на меня, затем кивком указал на ближайший грузовик.

— Ihr Platz ist im dritten Wagen. Bei der Fracht. Szwoboda, Sie sind für ihn verantwortlich. Für sein Verständnis und sein Benehmen, — вновь заговорил он на немецком. Затем перевёл ледяной взгляд на меня: — Wolkow. Ihre Aufgabe beginnt dort. — Он мотнул головой куда-то в сторону, добавляя: — Bis dahin sind Sie ein einfacher Soldat. Befehle werden sofort befolgt. Klar?

Я напрягся, вычленяя знакомые корни: Platz(место), dritten(третий), wagen(экипаж), aufgabe(задача), soldat(солдат), befehle(приказы), klar(ясно). Общий смысл был понятен и без перевода, но Ян тут же тихо, чётко озвучил его по-русски:

— Наше место в третьем грузовике, с грузом. Я отвечаю за вас: за то, как вы понимаете приказы и как себя ведёте. А вы, Волков, ваша работа начнётся там, — он повторил жест лейтенанта, указывая в неопределенную даль. — А до тех пор вы всего лишь рядовой. Приказы выполняются немедленно. Ясно?

— Jawohl, Herr Leutnant, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Gut. Zu den Wagen. Fünf Minuten.

Мы заняли указанное место в кузове третьего грузовика. Внутри царил густой, терпкий запах бензина, масла и дорожной пыли, смешанный с запахом пота и металла.

Рядом с нами устроились ещё четверо солдат из охраны — молчаливые и сосредоточенные. Я пристроился у борта, рядом с небольшой бойницей, и наблюдал за последними приготовлениями к отъезду.

Ровно через пять минут Краузе, не повышая голоса, что-то сказал водителю головного тарантаса. Тот дал короткий гудок. Рев моторов стал громче, тяжёлые машины дрогнули и плавно тронулись с места. Караван, подобно многокольчатому стальному червю, пополз к главным воротам.

Ворота с привычным уже скрежетом и лязгом начали расходиться, открывая предрассветную серую пустоту Степи. Холодный ветер, пахнущий полынью, пылью и бесконечностью, ворвался в кузов. Я в последний раз взглянул на удаляющиеся угрюмые башни Зигфрида — этот островок сурового порядка в море хаоса. Теперь на несколько дней нашим домом станет этот грохочущий караван, а стенами — тонкие листы брони и напряженная бдительность часовых.

Машины выстроились в колонну,