Старатель - Тим Волков

— Александр Андреевич, заскучали? — к нам подошел Грива. — Мишка кого хочешь своими цифрами в сон вгонит!

— Да где тут заскучаешь? Некогда.

— Скучать и в самом деле некогда. А вот омыть душу всегда найдётся время. Скоро готово будет!

— Что готово? — не понял я.

— Как что — баня!

Степан, вернувшись с промывки, сиял шире, чем медный таз: за день намыли без малого полфунта — по нашим объемам результат богатырский. Мужики довольно гудели, хлопали друг друга по спинам, а Ваня, как всегда, почесал в затылке и изрёк: «Духи сегодня добрые. Надо их уважить — веничком попарить». Поэтому и решили стопить.

— Баня у нас, мужики, особая, — объявил Степан, разминая плечи. — По-чёрному. Батя мой такую же в деревне ставил. Дым, конечно, глаза ест, зато жар — до костей пробирает.

Баня и впрямь была рублена по-старинке: низкая, приземистая, с маленьким оконцем под потолком. Печь-каменку сложили из камня, трубы не полагалось — дым вытягивало через дверь.

Пока баня топилась, мы сидели на брёвнах у входа, слушая, как потрескивают дрова и гудит пламя внутри. Ваня, как всегда, нашёл повод для рассказа:

— У наших эвенков тоже баня есть. Чум отдельный. Только мы не вениками паримся, а дымом. Развесишь шкуры на жердях, накидаешь в костёр багульнику с можжевельником — и сидишь, куришься. Хворь выгоняет. И духи лесные такой дым любят. — Он хитро прищурился. — А ещё, если женщина родить не может, её в дымный чум сажают. Потом, глядишь, через год — ребёнок бегает. Здоровее всех!

— Это вы с багульником-то? — хмыкнул Степан. — А у нас, помню, в деревне случай был. Лет двадцать назад, ещё при батюшке. Баня по-чёрному, как наша. Истопили жарко — сил нет. Дед Аким, царствие небесное, полез париться первым. Сидит на полке, хлещет себя веником, аж пар клубами. Вдруг слышим — орёт! Думали, ошпарился. Выбегает дед голый, в одной мочалке, и кричит: «Там чёрт!» Мужики с топорами — в баню. А там… — Степан сделал паузу, хитро поглядывая на слушателей, — а там, на самом верху, веник, который дед кинул, застрял в дымоволоке и тлеет. И тень от него по стене скачет, как чёрт рогатый. Дед с испугу и решил, что нечистая сила в баню пожаловала. Потом неделю его бабка отпаивала — всё крестился да ладаном отпыхивался.

Мужики грохнули смехом.

Наконец Грива махнул рукой: «Готово!». Мы ввалились внутрь, и жар ударил в лицо, обжигая кожу. Стены, потолок, лавки — всё было чёрным от копоти, но чисто вымытым. Дым, что клубился во время топки, уже вытянуло, остался лишь смолистый, горьковатый запах, щипавший глаза. Раскалённая докрасна каменка шипела, и воздух был сухим и жгучим.

— Воды на камни не лейте пока, — предупредил Степан. — Сперва пропотейте как следует.

Мы уселись на лавки — кто на нижнюю, кто повыше, где жар был злее. Веники, берёзовые с дубом, распаренные в кадке с хвоей, уже ждали. Минут через десять, когда тело обмякло, а пот потек ручьями, Степан плеснул ковш воды на каменку. Пар взорвался облаком, ударил под потолок и осел на спины обжигающей росой.

— А ну, держись! — заорал он, и началось священнодействие.

Веники засвистели в воздухе, хлопая по спинам, плечам, ногам. Мужики кряхтели, охально матерились от удовольствия, и всё это под аккомпанемент шипения воды на камнях и уханья пара.

— В Сибири-то, — выдавил Степан между взмахами, — бывает, в баню с мороза прямо из проруби забегают. А потом опять в прорубь. И ничего — живут!

— А у нас, — подхватил Ваня, морщась от жара, — на Нижней Тунгуске случай был: мужик из бани выскочил, в сугроб упал, а медведь мимо шёл. Видит — красная задница торчит только из снега. Испугался, косолапый, да и убежал. А мужик думал — леший его спас. Заикался еще неделю, только самогонкой и смогли отпоить.

Мы вылетели из бани, красные, как раки, и, не сговариваясь, рванули к Амуру. Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.

Выбравшись на берег, мы сидели на песке, глядя на звёзды. Пар от горячих тел поднимался в ночное небо. Степан закурил, довольно жмурясь.

— Вот так и жили деды, — проговорил он, пуская дым в вышину. — Баня, Амур, и никакой хвори не надо. Золото — оно хорошо, а без такого вечера и золото не в радость.

Я молча кивнул, глядя на тёмную реку. Тигровая шкура, в которую я кутался, пахла дымом и лесом. Где-то вдали, за водой, мерцали редкие огоньки — город жил своей, чужой жизнью. А здесь, в Форте Громов, была наша жизнь. И она была хороша.

* * *

Еще одна неделя пролетела как один день. День, наполненный неутихающим грохотом шлюзов и лязгом инструментов. Форт работал, как часы: три шлюза, кузница, мастерская Ли Вэя, огород, баня по вечерам. Жизнь налаживалась.

Но в последние дни я начал замечать то, что поначалу списывал на усталость.

Грива. Странный парень, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Он всегда был немного нелюдимым, но теперь его поведение стало откровенно тревожным. Несколько раз я замечал, как он уходит к реке, туда, где течение особенно быстрое, и стоит там неподвижно, иногда по полчаса. Просто стоит и смотрит на воду. Или не на воду — сквозь неё. На вопросы: «Чего встал?», «Грива, ты как?», «Помощь нужна?» — отмалчивался или бурчал что-то невнятное и уходил.

Я списал это на странности. В тайге у каждого свои тараканы. Но когда Федот, мужик здоровый и неунывающий, вдруг начал жаловаться на головную боль, я насторожился.

— Башка раскалывается, — говорил он, морщась, зачерпывая воду из ручья и прикладывая ко лбу мокрую тряпку. — С самого утра мутит.

— Переработал, — отмахнулся я. — Отдохни сегодня.

Он отдохнул. На следующий день вышел, но к обеду снова сник.

Потом заболел Артамон, молодой парень, которого взяли на подхват. Его вырвало прямо у шлюза, на глазах у всех. Мужики зашумели, но Степан рявкнул: «Чего встали? Мало работы?», и всё утихло.

Ещё через день Гришка, тот самый, что когда-то дрался с Завьялко, едва не упал в воду — ноги подкосились. Его увели в избу,