Лаосский Гамбит - Сим Симович

армии! Как говорил Карл Маркс: «Практика — критерий истины». А наша практика требует немедленной санитарной обработки личного состава. Мы же после этой базы ЦРУ воняем так, что нас любой патруль по запаху гари за три километра вычислит.

Арнольд Арчибальдович, сменив саперный щуп на топор, аккуратно подгонял бревна друг к другу. Даже эту сугубо плотницкую работу инженер выполнял с какой-то аристократической грацией, вымеряя углы на глаз с точностью до миллиметра.

— Вынужден согласиться с нашим тевтонским другом, — подал голос Смолянинов, стряхивая красную стружку с рукава тельняшки. — Гигиена в тропиках — залог выживания. К тому же, парилка из махагони — это такой декаданс, который лэнглийским джентльменам даже во сне не снился.

К полудню на берегу ледяного ручья вырос приземистый, плотно сбитый сруб. Щели между бревнами Скобарь щедро забил мхом и замазал той самой неподатливой серой глиной. Крышу соорудили из широких, как одеяла, банановых листьев, уложив их в несколько слоев.

Внутри, прямо на земляном полу, сложили очаг из массивных, обкатанных водой валунов. Огонь под ними развели еще пару часов назад, и теперь камни раскалились так, что в тесном помещении дрожал воздух.

Прапорщик Пилюля лично проинспектировал объект. Санинструктор придирчиво осмотрел кладку, потрогал раскаленные камни и удовлетворенно кивнул.

— Годится. Термическая обработка организмов объявляется открытой, — постановил эскулап, сгружая у входа охапку странных, разлапистых веток. — Вот, держите. Дубняк с березами тут не растет, так что наломал местного папоротника вперемешку с каким-то эвкалиптом. Запах термоядерный, легкие прочищает на ура.

Первая смена шагнула в парную. Хмельницкий, Скобарь, Кабыздох и Рябов скинули грязные штаны и тяжело опустились на свежеструганые лавки. Дерево мгновенно отдало приятным, терпким ароматом смолы.

— Ну, с богом, — пробасил Иван Михайлович.

Богатырь зачерпнул из трофейного котелка воду и щедро плеснул на раскаленные валуны.

Камни недовольно зашипели. Густой, обжигающий пар мгновенно заполнил сруб, ударив по ушам и заставив бойцов инстинктивно пригнуться. Температура прыгнула до таких значений, что дышать стало тяжело, воздух обжигал ноздри.

— Маловато будет! — рявкнул Кабыздох сквозь зубы. — Давай еще, Ваня! Поддай жару, чтоб американская копоть из пор сама повыпрыгивала!

Пулеметчик плеснул еще ковшик. А затем, хитро прищурившись, достал свою заветную флягу с первым дистиллятом и капнул буквально несколько капель прямо на камни.

Парную мгновенно заволокло запахом свежеиспеченного хлеба, спирта и пряных тропических фруктов.

— Ох, хорошо пошла! — выдохнул сержант Рябов, растирая красное, распаренное лицо. Радист, самый молодой в группе, с непривычки крякал, но держался стойко.

Хмельницкий взял в руки веник из папоротника, плеснул на него кипятком для мягкости и с оттягом опустил себе на плечи. Резкие, хлесткие удары эхом заметались в тесном срубе. Командир бил себя не жалея, выколачивая из тела усталость последних суток, напряжение смертельного боя и липкий страх, который каждый из них прятал глубоко внутри.

— Ваня, бей! — заорал штурмовик, поворачиваясь к Скобарю широченной спиной. — Как буржуазию в семнадцатом! Без пощады!

Пулеметчик перехватил два эвкалиптовых веника и обрушил на товарища настоящую зеленую бурю. Листья со свистом рассекали пар, оставляя на красной коже яркие следы. Кабыздох лишь радостно ревел, заглушая шипение камней. С каждым ударом с них сходила черная сажа, смывалась кровь — чужая и своя, уходила свинцовая тяжесть марш-броска.

Снаружи, метрах в десяти от бани, стоял капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, застыв как изваяние, завороженно наблюдал за происходящим.

Из щелей странного деревянного домика валил густой пар. Оттуда доносились глухие удары, дикое шипение, утробный рык и радостные крики. Для командира, привыкшего к тихой, скрытной войне в джунглях, это зрелище ломало все шаблоны.

«Они построили камеру пыток и добровольно в нее залезли», — с мистическим ужасом думал Нгуен, прислушиваясь к хлестким звукам. — «Они варят себя заживо и бьют друг друга ветками. Эти северные люди точно не из плоти и крови. Это духи мщения, питающиеся огнем».

Когда дверь сруба с треском распахнулась, вьетнамец инстинктивно отшатнулся.

Из клубов белого пара, словно демоны из преисподней, вывалились четверо. Их кожа была пугающе красного, вареного цвета. От исполинских фигур исходил нестерпимый жар.

Не сбавляя шага, не издавая ни звука, русские диверсанты с разбегу рухнули в ледяную воду горного ручья.

Вода забурлила, принимая в себя раскаленные тела. Спустя пару секунд Хмельницкий вынырнул на поверхность. Офицер фыркнул, отбрасывая со лба мокрые волосы. Его лицо, до этого жесткое и замкнутое, сейчас светилось какой-то первобытной, звериной радостью.

— Заново родились, славяне! — рязанец ударил ладонью по воде, поднимая фонтан брызг.

— Точно так, командир! — поддержал Кабыздох, вытирая лицо широкой ладонью. Штурмовик зачерпнул ледяной воды и плеснул себе на грудь. — Никакой Шопенгауэр не опишет это чувство. Чистый восторг!

Скобарь тяжело выбрался на берег, отряхиваясь, как огромный пес. От тела пулеметчика валил густой пар. Богатырь потянулся так, что хрустнули суставы, и с удовольствием осмотрел свои чистые, лишенные копоти руки.

— Вот теперь можно и повоевать, — спокойно пророкотал десантник. — Теперь мы чистые. Грязь смыли, а ярость оставили.

Хмельницкий выбрался следом, принимая из рук подошедшего Пилюли сухую чистую тельняшку. Командир накинул ее на плечи и посмотрел на притихшие джунгли. База была отстроена, люди накормлены, раны перевязаны, а тела очищены.

В глубокой, влажной тени под нависающим скальным козырьком сержант Рябов оборудовал свой персональный командный пункт. Радист, которого в роте заслуженно прозвали Шурупом за умение ввинтиться в любую радиосеть, с упоением фанатика колдовал над трофейной американской станцией.

Тяжелая, угловатая рация стояла на плоском валуне, заботливо укрытая куском брезента. Взломщик эфира соорудил хитрую направленную антенну из обрезков медного кабеля, закинув ее на самую макушку исполинского дерева.

Рябов сидел в наушниках, сдвинув один здоровенный «лопух» на затылок, и быстро, почти вслепую, вращал тумблеры настройки. Перед ним, освещенный слабым лучом карманного фонарика с красным светофильтром, лежал раскрытый блокнот из сейфа резидента ЦРУ. Тот самый, с грифом «TOP SECRET».

Из динамика доносилось ритмичное шипение, треск статических разрядов и обрывки чужой речи.

Старший лейтенант Хмельницкий неслышно подошел сзади и положил тяжелую руку на плечо связиста. Сержант вздрогнул, но тут же расслабился, узнав командира.

— Как улов, Шуруп? — негромко спросил офицер, присаживаясь рядом на снарядный ящик. — Клюнул капиталист на наши частоты?

— Еще как клюнул, товарищ старший лейтенант! — глаза молодого бойца азартно блестели в красноватом полумраке. — Эта шифровальная книга — просто песня! Янки даже не догадываются, что мы их коды увели. Они сейчас открытым текстом на