Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 - Евгений Алексеев

— Странно. Разве не было расследования?

— Было. Но все выглядело, как покушение на самого прокурора. Он случайно задержался, не поехал на своей служебной машине. На своей «Чайке». У неё отказали тормоза, автокатастрофа. Решетов сам поехал следом на «Волге».

— И все спустили на тормозах? Практически заказное убийство.

— Решетов — талантливый юрист. Он избавил этот мир от настоящих мерзавцев. Но знаете, в какой-то момент с ним что-то произошло. То ли он зазнался, то ли слава голову вскружила.

— Кирилл Петрович, скажите, в каком доме Решетов может держать Марину? Вы знаете?

Он нахмурился, отвёл взгляд, желваки заходили под кожей. Потом обернулся ко мне и чуть дрогнувшим голосом ответил:

— Я не знаю. То есть, я знаю дачу Решетова. Это не секрет. Но вряд ли он там устроил этот вертеп с казино и держит Марину. Скорее всего снимает. И охраняется этот дом очень хорошо. Единственно, что могу вам посоветовать. Если он приглашает туда важных гостей, то скорее всего, туда должны возить продукты. Плюс эти женщины… Они вряд ли там живут. Значит, их тоже привозят. Олег, я понимаю… Вы хотите помочь. Но если вы попадёте в лапы этого проходимца, вы погибнете.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, если буду сидеть, сложа руки, этот подонок может расправиться с Мариной, как тот со своей секретаршей, но понял, говорить этого не стоит. На Мельникове и так лица не было, он выглядел, как живой мертвец.

— Да, я понимаю, Кирилл Петрович. Но я все-таки хочу попробовать.

Он положил руку на мою, сжал крепко. И через паузу сказал:

— Спасибо, что были честны со мной, Олег. Мне жаль, что так получилось и вы не стали моим зятем. После того, как погиб Игорь, я мечтал, что у Марины будет счастливая семья, родится ребёнок, которого она так хотела. Я постараюсь через свои каналы что-нибудь узнать для вас. В милицию я не обращался. И теперь, видимо, не стану.

— Я обращался к своему другу, подполковнику милиции. Но он сказал, что надо знать точно место, где Решетов устроил казино и держит Марину. В любом другом случае обыск ничего не даст.

— Я понял, Олег. Мне надо идти.

Он с трудом приподнялся, опираясь на трость. Я помог ему добраться до служебной «Волги», где его поджидал парень в куртке и форменных брюках. Он бросился к нам, помог Мельникову сесть на заднее сиденье.

— Всего хорошего, Олег, — он протянул мне руку, которую я пожал. — Держите меня в курсе. Да! Вот мой телефон рабочий. Я теперь работаю в Министерстве электронной промышленности. Начальник первого управления.

Он достал из кармана плаща блокнот и ручку. Написал размашистым почерком цифры, передал мне. Я бросил взгляд на бумажку, сунул в карман, и захлопнул дверь.

Когда машина развернулась и уехала, я вернулся в учительскую. До начала урока ещё оставалось время, и у меня на столе лежал пакет с булками, но после разговора с Мельниковым, кусок в горло не лез.

— Хотите чаю, Олег Николаевич? — рядом я увидел Полину Комиссарову. — У вас неприятности? Плохо выглядите.

— Не отказался бы, Полина Григорьевна. Могу вас угостить булочками.

— Спасибо. Я булочки не ем.

Я поднял на неё взгляд, улыбнулся:

— Фигуру бережёте?

— Да, — она улыбнулась мне в ответ.

Отошла к столику, включила самовар. И через некоторое время принесла две чашечки с заваренным ароматным чаем. И пачку печенья «Юбилейное».

Поставила рядом с моим столом стул, и тоже стала маленькими глотками пить, изящно отставляя мизинец.

— Угощайтесь. Вкусное печенье, — вытащила одну штучку, откусила кусочек. — А ваш друг Брутцер сейчас занимается постановкой «Трех мушкетёров», — обронила она.

— Да, я знаю.

— А я могу вам помочь с французским.

— О! Это здорово, Полина Григорьевна, я совершенный профан.

— Давайте просто Полина, — она положила руку на мою, мягко сжала. — Почему у вас такое отношение?

— Не идёт. Совсем. Сколько ни пытался. Вот немецкий и английский знаю хорошо. А французский… Знаю пару фраз: «Парле ву франсе?», «Шерше ля фам» и «Же ву зем». [«Вы говорите по-французски?», «Ищите женщину», «Я вас люблю»]

Она коротко рассмеялась, не обидно, а скорее будто над моей шуткой.

— Ну, если вы знаете «Je vous aime», — сказала она с профессиональным прононсом. — То этого достаточно, чтобы вскружить голову любой француженке.

— Хотя песни французских певцов я люблю слушать, — продолжил я. — Мари Лафорет, Ива Монтана, Шарля Азнавура.

— А Мирей Матье?

— Нет. Очень не люблю, когда грассируют «р».

— Но это признак высокого французского языка, правильная картавость, — объяснила Полина. — Но я вас понимаю.

Прозвенел звонок на урок, и Полина встала, оправила юбку, которая так эффектно обтягивала фигуру, отнесла чашечку к раковине. Но оставила пачку печенья.

Разговор с Мельниковым я никак не мог выбросить из головы, все время возвращался к нему, обдумывал. Одна мысль тревожила меня сильнее всего: почему Борис соврал мне о том, что якобы погибла в автокатастрофе жена прокурора? Вряд ли он не знал о том, что Решетов так расправился со своей секретаршей, которая шантажировала его. Пытался успокоить меня? Или он знаком с этим мерзавцем, и хотел просто ввести меня в заблуждение?

И в таком тумане я проводил уроки. Темы объяснял, как робот, писал на доске формулы. За сорок лет стажа в школе научился делать это автоматически. Собирал тетрадки с домашним заданием, пробегал глазами, исправлял ошибки, ставил оценки, совершенно не вникая, что я вообще вижу перед глазами. И когда закончились все уроки, и я вернулся в опустевшую учительскую, понял, что у меня совершенно нет никакого желания идти домой. Где меня никто не ждёт, ни жена, ни Марина, ни даже какая-нибудь домашняя зверюшка.

Но все-таки оделся и поплёлся к выходу. И только сейчас услышал из актового зала громкий смех, музыку, пение.

На сцене я заметил несколько ребят и девушек, а перед ней что-то громко и внушительно вещал Брутцер.

— А, Олег! — он обернулся, услышав мои шаги за спиной. — А мы вот тебя ждём. Репетируем. Так, пока перерыв. Отдыхайте.

Уселся на кресло первого ряда, напротив которого стоял столик, заваленный нотами, текстами. Показал жестом, чтобы я сел рядом.

— Ну вот, пока ты там в Мюнхене клеил немок, — начал он. — Я съездил