Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 - Евгений Алексеев

— И тебе все дали?

— Ты представляешь? Они не только дали, но так обрадовались, что мы будем это ставить. И я познакомился с Дунаевским. С Максимом. Такой клёвый мужик, вместе выпили, поговорили по душам. Я ему рассказал, как мы ставили с тобой «Трехгрошовую оперу», как съездили в ГДР, там показывали в театре Брехта. У него так глаза горели, готов был со мной приехать. Знаешь, чего он мне ещё сказал? Он сказал, что они начали фильм снимать по этому тексту. Выйдет в конце года.

Я прекрасно знал, что фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра» выйдет только в конце 79-го года, но, разумеется, сказать этого не мог.

— Да, я знаю, что они снимают. Боярский играет Д’Артаньяна, Констанцию — Алфёрова.

Брутцер замер и уставился на меня, хлопая глазами. И я сильно пожалел, что стал выплёскивать эту информацию из будущего.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал в каком-то журнале, — попытался я оправдаться. — По-моему, в «Советском экране». Ну ладно, давай ближе к делу.

Я взял со столика текст пьесы, пробежался глазами и понял с сильнейшей досадой, что телефильм Юнгвальда-Хилькевича очень сильно отличается. А когда взял клавир с нотами, не нашёл массы отличных номеров. Особенно меня огорчило, что нет песни Атоса «Есть в графском парке чёрный пруд».

— Ну чего? — поинтересовался Брутцер. — Как тебе?

— Ты уже назначил ребят на роли?

— В общем назначил. Ксения — вот будет играть Констанцию, а ты — Д’Артаньяна.

Я так и застыл с листочками в руках. Потом перевёл взгляд на режиссёра, пытаясь понять, не шутит ли он. Но физиономия его выражала исключительно деловитость.

— Я не буду играть Д’Артаньяна. Я слишком старый для этого. Ему было всего 17 лет. А мне прости тридцать три. Кого бы я хотел сыграть, так Атоса. И по возрасту подхожу более-менее.

Брутцер поводил челюстью, словно точил зубы. Взглянул на потолок, потом перевёл взгляд на меня:

— Ну, в общем можно и так. Мы от тебя ждём записей музыки. Сам понимаешь. Давай бери клавир, попробуй что-нибудь сыграть.

Я взобрался на сцену, уселся за синтезатор, установив его в режим рояля. Поставил ноты на подставку. Ребята уже перестали галдеть, смеяться, окружили меня. И я ощутил эти взгляды, скрестившиеся на мне, как шпаги. И задумался. Я помнил все песни из фильма, все мелодии.

Я провёл пальцами по клавишам и начал исполнять «Песню о дружбе», особенно делая акцент на припеве:

Когда твой друг в крови —

А ля гер ком а ля гер —

Когда твой друг в крови,

Будь рядом до конца!

Но другом не зови —

На войне как на войне —

Но другом не зови

Ни труса, ни лжеца!

Закончив петь, оглядел ребят, которые собрались вокруг меня, пытаясь понять, какое впечатление произвела музыка. Увидел физиономию Брутцера, который смотрел на меня с таким осуждением, будто я на его глазах кого-то убил.

— Олег! Твою ж мать! После твоего исполнения кто же сможет спеть? Ты ж всех убил просто. Почему ты тут прозябаешь учителем, а не идёшь петь на большую эстраду?

— Эд, ты издеваешься? — проворчал я, не понимая до конца настоящих эмоций режиссёра.

— Я не издеваюсь, просто удивляюсь. Ты берёшь впервые ноты, текст и начинаешь исполнять, словно делал это сотню раз.

Я склонился над клавишами, чтобы Брутцер не заметил моей улыбки. Естественно, я эти песни из фильма слышал много раз. И просто машинально исполнял их так, как звучало в моей голове.

— Да, Олег Николаевич, вы поёте здорово, — с какой-то досадой бросил Валька Архипов. — Я так не смогу спеть.

— А никто не сможет спеть, как Олег Николаевич, — будто прожгла меня взглядом Ксения.

Я откинулся на спинку стула и вновь посмотрел на Брутцера, который в какой-то задумчивости размышлял о чем-то. И потом подал голос:

— Олег, надо тебе записать все песни. А мы их будем за сценой крутить. Как тебе это предложение?

— Какой смысл в этом? — проворчал я. — Это же мюзикл, петь все должны. И не обязательно, как я.

— Олег, давай ты по всем песням пройдись, чтобы у нас общий рисунок был, а я уж потом посмотрю, кто сможет, кто не сможет петь.

— Хорошо, — согласился я, чтобы преодолеть воцарившуюся атмосферу уныния, хотя рассчитывал на совершенно другой результат.

Я спел по куплету из каждой песни фильма, кроме песен Королевы, Короля и Ришелье. И песню Д’Артаньяна, как ее потом стали с насмешкой называть: «Про клопов», где гасконец произносит фразу по-французски: «Почему бы нет?», но звучит она, как «полклопа». Зато с удовольствием целиком исполнил «Есть в графском парке черный пруд. Там лилии цветут». Мне очень нравилась эта ария Атоса. Хотя ее не сам Смехов пел, но сцена в телефильме была потрясающей.

Закончив все номера, я с удовольствием вдохнул воздуха, выдохнул. Но заметил, как воцарилась тишина. Такая, что муха пролетела бы, все бы услышали шелест крылышек.

— Что? — не выдержал я. — Не понравилось?

Заметил Брутцера, который лихорадочно листал сшитую нотную тетрадь, испещрённую значками. Потом он остановился, воззрился на меня и спросил:

— Ты откуда эту песню взял? У меня её нет. Твоё сочинение?

— Ну да. Нравится?

— Нравится. Распиши только ноты и текст. Ещё идеи есть у тебя? Давай уже все, что есть.

Я прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Стоит ли исполнять песню, которую я жутко ненавидел, потому что после премьеры сериала, она звучала потом из каждого утюга, из каждого окна, заканчивала любой «Киноконцерт по заявкам». Но мне вдруг стало интересно, а как воспримут ребята этот «Марш мушкетёров»? Может быть, он им совсем не понравится, и я с лёгкой душой выкину эту дрянь из мюзикла.

Нужны Парижу деньги — се ля ви! —,

А рыцари ему нужны тем паче.

Но что такое рыцарь без любви

И что такое рыцарь без удачи?

Когда закончил, снял руки с клавиатуры, то с неудовольствием заметил, как ребята оживились.

— Олег Николаевич! Это так клёво! — воскликнул Аркаша Горбунов и стал напевать громко:

Пора-пора-порадуемся на своём веку