Шестой разряд - Андрей Вершинин

«Надёжность и качество сборки» — это про то, что машина собрана как обещано. Это именно то, что он хотел показать. Не лучшая машина мира. Не прорыв. Просто — как обещано.

Без стыда.

Краснов сидел в кабинете. Цех за стеклом работал — смена шла, станки, люди. Серёга промерял у своего станка. Рашидов шёл по участку.

Он встал. Вышел из кабинета. Прошёл в цех.

Серёга увидел его, кивнул — не отвлекаясь от работы.

— Серёга, — сказал Краснов.

— Да.

— В многотиражке написали про Женеву. What Car — британский журнал — отметил качество сборки.

Серёга смотрел на него. Пауза.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — согласился Краснов.

Серёга кивнул и вернулся к станку.

Краснов постоял рядом секунду. Потом пошёл к Панкову.

Панков читал что-то, поднял голову.

— Многотиражку видел? — спросил Краснов.

— Ещё нет.

Краснов положил газету на стол — ту, которую взял из приёмной. Панков взял, прочитал заметку. Положил обратно.

— Скромно написали, — сказал он.

— Советская пресса.

— Но написали.

— Написали.

Панков смотрел на него.

— Это твоя работа там, — сказал он. Спокойно, без торжественности. Просто констатировал.

— Наша, — поправил Краснов.

Панков посмотрел на него. Потом кивнул.

— Наша.

Краснов вышел из техбюро. Прошёл по цеху до конца, до дальней стены, где раньше стоял станок Архипыча. Теперь там стоял другой рабочий, молодой, лет двадцати пяти — Краснов знал его по имени, Витя, пришёл два года назад. Витя работал, не смотрел на начальника цеха, который остановился в трёх метрах.

Краснов смотрел на станок. На место, где четыре года назад стоял старый токарь и хранил резцы в тряпке на нижней полке.

Потом развернулся и пошёл обратно.

Вечером он позвонил Петухову.

— Геннадий Аркадьевич, газету видели?

— Видел. — Пауза. — Скромно.

— Да. Но суть правильная.

— What Car — хороший журнал. Они не комплиментарные.

— Я знаю.

— Значит, машина действительно лучше.

— Значит.

Молчание. Потом Петухов:

— Данные за первый квартал сборочного будут на следующей неделе. Посмотрим, держится ли тенденция.

— Посмотрим.

— Хорошо, — сказал Петухов. И по интонации было понятно: это была его версия праздника. Не тост, не поздравление — просто «хорошо» с той интонацией, которая означала, что он доволен.

Краснов положил трубку.

Дома Рита уже убирала со стола. Андрей спал. Белла Марковна уехала вечером.

— Ты сегодня рано, — сказала Рита.

— Дел меньше.

Она посмотрела на него — внимательно, как смотрят когда чувствуют, что что-то произошло.

— Что случилось?

— Ничего. — Краснов помолчал. — Написали в газете. Про Женеву. Хорошо написали.

Рита смотрела на него.

— Это то, чего ты ждал?

— Да.

Она кивнула. Не стала спрашивать подробности — она никогда не спрашивала подробности о работе, если он не рассказывал сам. Просто приняла.

— Чай будешь?

— Буду.

Они сидели на кухне. Чай, тихо, за окном мартовский вечер. Рита читала, Краснов смотрел на стену — не в пустоту, просто туда.

Он думал о том, что «хорошо написали» — это небольшая фраза в маленькой заметке на третьей странице заводской многотиражки. Кто-нибудь прочитает. Большинство — нет. И даже те, кто прочитает, не поймут, что за этой фразой стоит. Семь лет. Резцы, карты, данные, Петухов, Серёга, Архипыч, Дудников, Рогов, Хаус, Соколов, кивок у проходной.

Всё это сжалось в одну фразу в советской многотиражке: «британский журнал отметил надёжность и качество сборки».

Он думал: наверное, так и должно быть. Большая работа — маленький результат в газете. Результат настоящий, только маленький. Это нормально.

Рита подняла взгляд от книги.

— Витя.

— Да.

— Я рада.

Она вернулась к книге. Краснов смотрел на неё. Потом тоже вернулся к своему — к мыслям о следующей неделе, о данных сборочного, о том, что теперь — после Женевы — начинается другое.

Но это — завтра. Сейчас — чай, кухня, мартовский вечер.

Этого было достаточно.

* * *

Одиннадцатого марта радио в цеху сказало — в полдень, в середине смены.

Краснов был у станка — полсмены в неделю, как всегда, — когда из динамика донёсся особый голос диктора. Не срочный выпуск, не тревога — что-то среднее между торжественным и официальным. Черненко умер. Пленум ЦК. Михаил Сергеевич Горбачёв избран Генеральным секретарём.

Станки не остановились. Рабочие не остановились.

Кто-то убавил динамик, чтобы не мешал работать. Кто-то переглянулся с соседом. Большинство продолжало работать — потому что детали не ждут, план не ждёт, смена не останавливается из-за того, что в Москве сменился руководитель.

Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток. Поставил следующую заготовку.

Он думал.

Горбачёв. Пятьдесят четыре года, молодой по советским меркам. Краснов помнил его — из второй жизни, из немецких газет и телевизора. Помнил перестройку, гласность, ускорение. Помнил, как это начиналось с правильных слов и постепенно стало чем-то другим. Помнил 1991-й — не как дату, как ощущение конца, которое он воспринял в Ингольштадте с тем особым чувством человека, который уехал и смотрит на родину издали.

Теперь это всё было впереди. Шесть лет.

Он снял ещё одну деталь. Промерил.

Рашидов подошёл после смены — мастер участка, молодой, спокойный.

— Слышали? — спросил он.

— Слышал.

— Как думаете, что будет?

Краснов смотрел на него. Рашидов спрашивал серьёзно — не из вежливости, хотел понять.

— Будет по-другому, — сказал Краснов. — Насколько — не знаю.

— Лучше или хуже?

— Зависит от того, кто как будет работать.

Рашидов кивнул. Пошёл к своему участку.

Краснов остался у станка. Смотрел на цех.

Он думал о Савельеве. Парторг сегодня, наверное, на совещаниях — партийная жизнь в такие дни ускоряется, протоколы, инструктажи, собрания. Краснов видел его утром в коридоре — Савельев шёл быстро, с папкой, кивнул на ходу. Лицо было спокойное, но напряжённое — так выглядит человек, у которого много мыслей и нет времени на них.

Краснов думал: Савельев верит. Новый генсек — это для него не просто смена руководства, это возможность. Возможность, что обещанное наконец совпадёт с происходящим. Краснов знал, что совпадёт — но не так, как Савельев ждёт. Совпадёт иначе, и это будет и хорошо, и плохо, и совсем не то.

Но Савельев этого не знал. Савельев ждал.

Вечером Краснов сидел у окна. Андрей