Шестой разряд - Андрей Вершинин

Он думал о шести годах. Шесть лет — это много и мало. Много, если делать правильно каждый день. Мало, если ждать, когда само получится.

Перестройка. Гласность. Потом хозрасчёт — это было важно для завода. Завод получит больше самостоятельности в экономических решениях. Это хорошо и плохо: хорошо, потому что можно будет делать то, что Краснов хотел делать, но не мог из-за плановых ограничений. Плохо, потому что самостоятельность в условиях, которые ещё не готовы, порождает хаос.

Потом кооперативы. Потом — 1991-й.

Краснов знал всё это в общих чертах. Детали — нет. Как именно это будет происходить на ВАЗе, кто будет директором, что случится с производством — он не знал. В первой жизни он уехал в 1991-м и смотрел на это из Германии. Смотрел — и не знал, что происходило внутри.

Сейчас он был внутри. И от этого зависело что-то.

Рита вошла, тихо, не включая свет.

— Ты здесь?

— Здесь.

Она села рядом. Тоже посмотрела в окно — завод в трёх кварталах, огни.

— Слышала по радио, — сказала она. — Про Горбачёва.

— Да.

— Что думаешь?

Краснов думал, как ответить честно — не полностью честно, это невозможно, но честно в том, что можно сказать.

— Думаю, что будет по-другому, — сказал он. — Многое изменится. Не сразу, постепенно.

— Лучше?

— Для завода — в каком-то смысле лучше. — Он помолчал. — Для страны — сложно сказать.

Рита смотрела на него.

— Ты знаешь что-то, чего не говоришь.

Это была не обвинение. Это было наблюдение — точное, как всегда у неё.

Краснов молчал секунду.

— Я думаю, — сказал он осторожно, — что следующие несколько лет будут трудными. Но если делать правильно — завод выживет. И будет лучше, чем был.

— А страна?

— Страна — не знаю.

Рита смотрела на него долго. Потом:

— Витя, ты иногда говоришь так, как будто уже видел, что будет.

Краснов не ответил сразу. Смотрел в окно.

— Я просто думаю о вещах вперёд, — сказал он наконец. — Стараюсь.

Рита смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула — не убедившись, но приняв. Это было её устройство: она замечала неполные ответы и принимала их, не требуя большего. Краснов всегда это знал и всегда был ей за это благодарен — внутренне, не вслух.

— Андрей завтра хочет, чтобы ты почитал ему перед сном, — сказала она.

— Приду пораньше.

— Хорошо.

Она ушла. Краснов остался у окна.

Шесть лет, думал он. Горбачёв сегодня, Женева на прошлой неделе. Две точки в одном марте — одна его, одна чужая. Его точка маленькая, в заводской многотиражке. Чужая — большая, на весь Советский Союз.

Но обе — март 1985-го.

Краснов смотрел на огни завода. Третья смена шла. Где-то там Дудников или кто-то из его мастеров учил молодого сборщика. Где-то там Серёга — нет, Серёга в другой смене, Серёга сейчас дома. Завод работал без них обоих. Это было правильно — система должна работать без конкретного человека.

Он встал. Пошёл спать.

Завтра — обычный день. Бумаги, обходы, станок. Данные сборочного на следующей неделе. Разговор с Соколовым — когда директор вернётся из Москвы, куда поехал на следующий день после Женевы. Список «после Женевы» в папке.

Работа шла. Другая — тоже начиналась.

Шесть лет.

* * *

В конце месяца Краснов остался в кабинете один — поздно, уже после восьми.

Не специально. Просто дела не заканчивались раньше: разговор с Зайцевым затянулся, потом Панков принёс бумаги на подпись, потом Краснов сам задержался над данными сборочного — пришли наконец, за первый квартал, и он читал их медленно, несколько раз.

Сборочный цех — минус двадцать шесть процентов рекламаций к первому кварталу прошлого года. Тенденция держалась. Даже чуть улучшилась.

Он сложил листы. Убрал в папку. Открыл другую папку — ту, где лежал список «это не план, это направление». Прочитал. Закрыл.

За стеклом кабинета был тёмный цех — только дежурное освещение, никого. Смена закончилась час назад. Станки стояли — все, в ряд, с выставленными суппортами, с инструментом на местах. Порядок, который был заведён давно и держался без напоминаний.

Краснов смотрел на цех и думал.

Восемь лет. Март 1977-го — март 1985-го. Восемь лет.

Он помнил первое утро — жёлтый потолок, похмелье, суппорт с люфтом четыре десятки. Помнил, как держал первый резец — чужими руками, которые были его. Помнил Коляна, который спал на соседней кровати и храпел. Помнил Гаврилова, который смотрел на него первые недели, ничего не говорил, потом однажды: «Правильно делаешь». Помнил Архипыча с тряпкой на нижней полке стеллажа.

Всё это было восемь лет назад. Всё это было вчера.

Он думал о том, что изменилось — и о том, что не изменилось.

Не изменилось: люфт в суппорте старых станков. Советский стандарт, который написан один раз и живёт вечно — в большинстве мест, не у него. Принцип «план важнее качества» — в большинстве мест, не у него. То, что хороший рабочий здесь — до сих пор исключение, а не правило.

Изменилось: цех три. Двенадцать цехов с новыми картами. Три цеха с другой системой оплаты. Рекламации — минус тридцать пять по заводу. Сборочный — минус двадцать шесть за квартал. Серёга, который учит других. Дудников, чьё знание теперь в документах. Петухов, который считает честно уже восемь лет. Рогов, с которым идёт переписка. Хаус, который написал «Gut».

Женева в многотиражке. Три абзаца. «Британский журнал отметил надёжность и качество сборки».

Не стыдно.

Это было то, что он хотел. Именно это, не больше и не меньше. Он ставил эту цель в декабре 1977-го, стоя у окна заводоуправления, глядя на корпуса: к 1985-му — машина, за которую не стыдно. Восемь лет шёл. Пришёл.

Это не было триумфом. Краснов не чувствовал триумфа — он чувствовал то, что чувствует человек, который дошёл до промежуточной точки длинного маршрута. Не финиш — перевал. Дальше — ещё идти. Шесть лет до 1991-го. Другое время, другие правила, другие угрозы.

Но перевал — пройден.

Он встал. Надел пальто. Выключил настольную лампу — цех за стеклом стал совсем тёмным, только дальние окна давали слабый уличный свет.

У двери остановился.

Посмотрел на цех — в темноту, где стояли станки.

Подумал о Гаврилове. О том, что мастер сказал последнее: «Не останавливайся». Четыре года назад. Краснов не останавливался. Это было