Шестой разряд - Андрей Вершинин

— Технически — да. Системно — нет. Нам нужно новое масло. Масло поставляет один завод. Спецификацию менять — год согласований. — Краснов смотрел на него. — У нас нет года. У нас Женева каждый год, и экспортные контракты каждый квартал.

Хаус смотрел на него.

— Это неприемлемо.

— Это реальность.

— Реальность нужно менять.

— Менять — да, — согласился Краснов. — Но не сейчас, не этим. — Он думал секунду. — Давайте сделаем так: я ставлю изменение в список «после приватизации». Когда у нас будет свобода выбора поставщика — это первое, что реализуем. Сейчас — нет.

Хаус смотрел на него долго.

— Вы думаете о приватизации?

— Я думаю о том, что будет через несколько лет. Да.

— Официально это не объявлено.

— Официально — нет. Системно — неизбежно.

Хаус молчал. Потом:

— Хорошо. В список.

Они продолжили.

Этот разговор — про масло, про список, про «системно неизбежно» — Краснов вспоминал потом несколько раз. Хаус не просил объяснений, как Краснов знает про приватизацию. Просто кивнул и перешёл дальше. Немецкая прагматичность: если человек говорит что-то обоснованно — не важно, откуда он это знает.

Однажды вечером, уже в конце третьего месяца, они работали вдвоём — остальные уехали, нужно было доделать итоговый отчёт. Переводчик ушёл в шесть. Они разговаривали по-немецки.

В какой-то момент Хаус отложил бумаги.

— Краснов, — сказал он. — Можно личный вопрос?

— Да.

— Вы слишком хорошо говорите по-немецки для человека, который выучил язык от матери.

Краснов смотрел на него.

— Я много читал, — сказал он. — Технические тексты. Двадцать лет.

Хаус смотрел на него долго. Краснов выдержал взгляд — спокойно, как всегда, когда приходилось говорить неполную правду.

— Двадцать лет, — повторил Хаус. — Значит, вы начали читать немецкие технические тексты в шестнадцать.

— Да.

— Почему?

— Потому что лучшая техническая литература по машиностроению — немецкая.

Это была правда. Не вся правда, но правда.

Хаус смотрел на него ещё секунду. Потом взял ручку.

— Хорошо, — сказал он. Вернулся к отчёту.

Он не поверил. Краснов это видел — Хаус был умным человеком, который умел складывать два и два. Но он также был профессиональным консультантом, который знал, что некоторые вопросы лучше не задавать снова.

Они закончили отчёт в одиннадцать вечера. Хаус собрал бумаги, встал.

— Хороший завод, — сказал он. — Трудный, но хороший.

— Знаю, — сказал Краснов.

— Ещё лет пять — и будет действительно хороший.

— Пять лет — много.

— Для такого завода — нет.

Хаус ушёл. Краснов остался в кабинете. Смотрел на стопку документов — итоговый отчёт на шестидесяти страницах, рекомендации, список «после приватизации».

Пять лет. До 1992-го. Хаус говорил без знания о 1991-м. Краснов — с этим знанием.

Пять лет не было. Было четыре.

Надо было торопиться.

Глава 40

Зайцев сказал об этом в октябре — не в конце рабочего дня, утром, когда Краснов только пришёл.

Краснов снял пальто, повесил, подошёл к столу. На столе уже лежал кофе — секретарша знала его привычку. Телефон зазвонил сразу.

— Краснов. — Голос Зайцева был как всегда — ровный, без интонации. — Зайди.

— Через десять минут.

— Сейчас.

Он пошёл сразу.

Зайцев сидел в своём кабинете — большом, с двумя окнами, с видом на заводской двор. Один. Без бумаг перед собой. Это само по себе было необычным: Зайцев всегда сидел с бумагами.

— Садись, — сказал он. Не «Краснов», не «Виктор Семёнович» — просто «садись». Как в первый раз, в 1978-м.

Краснов сел.

Зайцев смотрел на него. Потом:

— Я ухожу. Конец года. — Пауза. — Соколов предлагает тебя на технического директора.

Краснов молчал.

— Это не вопрос, — сказал Зайцев. — Это информация. Вопрос в другом: ты готов?

— Когда мне нужно дать ответ?

— К завтрашнему утру. — Зайцев смотрел на него. — Но ты знаешь ответ сейчас.

Краснов знал. Не потому что хотел должности — он давно перестал думать о должностях как о цели. Потому что с позиции технического директора можно влиять на всё производство, а не на один блок. Потому что ему оставалось четыре года до 1991-го. Потому что нужно было успеть.

— Одно условие, — сказал Краснов.

— Климов, — сказал Зайцев.

— Да. Климов остаётся независимым. Подчиняется директору, не мне.

— Это правильно. Соколов согласится.

Краснов кивнул.

— Тогда — да.

Зайцев смотрел на него ещё секунду. Потом встал, протянул руку.

— Хорошо. — Пожал. — Ты был лучшим начальником цеха, который у меня был. — Он сказал это просто, без торжественности. — Постарайся не стать худшим техническим директором.

Краснов усмехнулся.

— Постараюсь.

Зайцев кивнул. Пошёл к окну.

Краснов вышел.

Решение о цехе он принял в тот же день. Прошёл к Рашидову — нашёл его в третьем участке, тот разговаривал с кем-то из рабочих, обернулся.

— Николай Петрович, — сказал Краснов. — Можно?

Они отошли в сторону.

— Я принимаю должность технического директора, — сказал Краснов. — С января. Цех принимаешь ты.

Рашидов смотрел на него. Не удивлённо — Рашидов давно знал, что это случится. Серьёзно.

— Понял, — сказал он.

— Серёга остаётся. Он тебе нужен.

— Знаю.

— Система оплаты — не трогать без нужды. Работает.

— Знаю.

Краснов смотрел на него. Рашидов ждал.

— Николай Петрович, — сказал Краснов. — Не останавливайся.

Рашидов смотрел на него секунду. Потом кивнул.

— Понял.

Краснов пошёл обратно. Прошёл через цех — привычным маршрутом, от входа по правому ряду, потом поперёк, потом по левому. Это был маршрут Гаврилова, который он перенял, когда стал мастером, и который прошёл тысячи раз с тех пор.

Станки работали. Серёга был у суппорта — промерял, записывал. Не поднял голову, когда Краснов прошёл мимо. Это было правильно: у Серёги была работа.

Краснов дошёл до дальней стены. Остановился у станка, где когда-то стоял Архипыч. Другой рабочий сейчас, молодой. Работал.

Краснов стоял минуту. Думал о том, что этот цех помнит всё — Гаврилова, Архипыча, Коляна, первый резец, первое рацпредложение, итальянцев, немцев. Всё это произошло здесь. Здесь он начинал.

Потом повернулся. Пошёл к выходу.

У двери остановился — привычка, которую выработал давно и уже не замечал. Обернулся.

Цех. Станки, люди, стружка, свет. Обычный день, обычная смена.

Он вышел.