Шестой разряд - Андрей Вершинин

— Заходи, — сказал Савельев.

Они сидели на кухне. Савельев сделал чай — сам, без лишних слов. Поставил на стол. Сел напротив.

— Ушёл, — сказал он.

— Я слышал.

— Официально — по состоянию здоровья. — Савельев смотрел на стакан. — Неофициально — не могу больше.

— Что не можете?

Савельев помолчал.

— Я всю жизнь думал, что говорить правду — это значит верить. — Он говорил медленно, как человек, который подбирает слова для того, что давно думал, но не произносил. — Гласность дала нам правду. Много правды. Больше, чем я ожидал. — Пауза. — И я понял, что правда сама по себе — это не то, во что я верил. Я верил в то, что после правды — что-то строится. А это не так.

— Что вы имеете в виду?

— Говорим правду. Признаём ошибки. Обсуждаем. — Он наконец посмотрел на Краснова. — А потом? Ничего не меняется. Или меняется не так. Или слишком быстро — и не в ту сторону.

Краснов молчал.

— Чернобыль, — сказал Савельев. — Я думал — это урок. Система исправится. Потом Афганистан начали говорить вслух — я думал, тоже урок. Потом кооперативы, хозрасчёт — хорошо, думаю, движется. А потом смотрю — куда движется? Непонятно. — Он взял стакан. — Я устал не понимать, куда движется.

— Владимир Александрович, — сказал Краснов осторожно. — Вы сделали правильные вещи. Это не пропало.

— Я знаю, — сказал Савельев. — Ты мне это говорил уже. — Пауза. — Это правда. Просто мне от этого не легче.

Они сидели молча. Чай остывал.

— Ты знаешь, куда движется? — спросил Савельев.

Краснов смотрел на него. Честный ответ требовал либо правды, которую нельзя сказать, либо лжи. Он выбрал третье.

— Я знаю, что нужно делать сейчас. Этого достаточно.

Савельев смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Ты всегда так. Знаешь, что нужно делать, и делаешь. Не думаешь, куда это ведёт.

— Думаю, — сказал Краснов. — Просто не говорю вслух.

Савельев усмехнулся — первый раз за весь разговор.

— Витя, — сказал он. — Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Краснов не ответил.

— Это не обвинение, — сказал Савельев. — Это констатация. — Он встал. — Спасибо, что приехал.

Краснов встал тоже.

— Если нужно что-то — звоните.

— Знаю. — Пауза. — Не нужно. Но знаю.

Краснов вышел.

Шёл к машине и думал о фразе Савельева: «Ты не тот, за кого себя выдаёшь». Рита сказала то же самое в сентябре прошлого года. Двое людей, которые знали его дольше и ближе других — оба пришли к одному.

Он не мог объяснить. Никогда не сможет. Но они принимали это, каждый по-своему. Савельев — как констатацию, Рита — как что-то, что можно принять без объяснений.

Этого было достаточно.

Глава 44

Берлинская стена упала девятого ноября.

Краснов узнал вечером — радио, короткая новость, которую диктор читал осторожно, как читают что-то, смысл чего ещё не вполне понятен самому диктору. Краснов слушал стоя, посреди гостиной. Рита подняла голову от книги.

— Что?

— Стена, — сказал он. — В Берлине.

Рита молчала секунду.

— Это хорошо?

Краснов думал.

— Для них — хорошо.

Он сел. Смотрел в окно — за окном был Тольятти, ноябрь, темно. Никакого Берлина. Но там, за тысячами километров, люди шли через пропускные пункты, которые ещё вчера были заперты.

Он думал об Ингольштадте. О заводе Audi, который в той жизни был его заводом. О Курте и Дитере — они живы сейчас, молоды, работают на том же заводе. Они видят сегодня то, о чём не знали, что увидят.

Германия объединится. Он знал это — знал дату, знал год. До этого ещё меньше года. Потом — Договор об объединении, новая страна, Ингольштадт в объединённой Германии.

Та жизнь, которой не было в этой, стала другой. Это было странное ощущение — как смотреть на фотографию места, где ты никогда не был, но почему-то узнаёшь.

Андрей вышел из своей комнаты — девять лет, в пижаме, зевал.

— Что случилось?

— В Германии большие события, — сказал Краснов.

— Хорошие?

— Да.

— Ладно, — сказал Андрей и пошёл обратно.

Рита смотрела на Краснова.

— Ты думаешь о Германии, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Ты там никогда не был.

— Нет.

Это была правда — в этой жизни, в этом теле. Краснов никогда не был в Германии. Виктор Краснов, родившийся в Тольятти в 1951-м, уехавший в 1991-м — он уедет. Но пока — нет.

— Откуда ты столько о ней знаешь? — спросила Рита тихо.

— Читал. Журналы, книги. — Пауза. — Немецкая промышленная литература.

Рита смотрела на него. Потом кивнула — тем кивком, который означал: я принимаю это, не потому что верю полностью, а потому что решила принять.

Хаус позвонил на следующий день. Из Штутгарта.

— Вы слышали, — сказал он по-немецки.

— Слышал.

— Всё меняется. Для нас — большие изменения. — Пауза. — Для вас — тоже, наверное.

— Наверное, — сказал Краснов.

— Наш контракт — в силе.

— Я знаю. Спасибо.

— Краснов, — сказал Хаус. — Я хотел сказать ещё одно.

— Да.

— Вы построили что-то настоящее. На вашем заводе. Что бы ни случилось дальше — это останется.

Краснов молчал секунду.

— Спасибо, — сказал он.

— Gut, — сказал Хаус. И положил трубку.

Краснов сидел с трубкой в руке. Потом положил.

Он открыл тетрадь. Написал: «9 ноября 1989. Берлинская стена. Хаус: это останется. Два года».

Закрыл тетрадь.

* * *

Соколов позвонил в январе.

Краснов поднял трубку — восемь утра, раньше обычного.

— Краснов. Зайди.

Он зашёл через десять минут. Соколов сидел у окна — не за столом, у окна, на стуле. Смотрел во двор. Когда Краснов вошёл, обернулся.

— Садись, — сказал он.

Краснов сел.

— Я ухожу, — сказал Соколов. — Апрель. По здоровью, официально. Но и по другому тоже. — Он помолчал. — Мне семьдесят два. Завод нужен другой человек для другого времени.

Краснов молчал.

— Совет предлагает тебя, — сказал Соколов. — Директора.

— Я технический директор.

— Это