Шестой разряд - Андрей Вершинин

class="p1">Нового кабинета ещё не было — Зайцев переедет в декабре, до января Краснов оставался там, где был. Но он уже думал иначе. Не цех — завод. Не один производственный блок — все двенадцать цехов, сборочный, заготовительный, инструментальный. Другой масштаб. Другая ответственность.

Он думал о том, что Зайцев сказал: «лучший начальник цеха, который у меня был». Это было важно — не как похвала, как маркер. Хорошо сделал. Теперь — следующее.

Вечером дома Рита спросила сразу — она всегда знала, когда что-то произошло, по тому, как он заходил.

— Что случилось?

— Назначение. Технический директор.

Рита смотрела на него.

— Это хорошо?

— Да.

— Ты хочешь этого?

Краснов думал. Честный ответ.

— Мне нужно это. Не то же самое, что хочу — но близко.

Рита кивнула. Принимала его формулировки — всегда, даже когда они были неполными.

— Андрей сегодня нарисовал завод, — сказала она. — В садике. Воспитательница сказала, что у него хорошо получается.

— Завод?

— Трубы, корпуса, машины выезжают. — Рита смотрела на него с тем лёгким выражением, которое появлялось, когда она видела что-то правильное. — Сказал: это папин завод.

Краснов молчал секунду.

— Он никогда там не был.

— Видел из окна машины. Однажды ты возил его мимо, помнишь?

Он помнил. Андрею было три, они ехали куда-то, Краснов показал из окна: вон завод. Андрей смотрел серьёзно. «Большой», — сказал тогда.

— Завтра возьмёшь его с собой? — спросила Рита. — Не на работу. Просто показать.

Краснов думал.

— В субботу, — сказал он. — Когда людей меньше.

— Хорошо.

В субботу они шли через заводской двор — Краснов и Андрей, семь лет, серьёзный, с рюкзаком. Рюкзак не нужен был — просто Андрей всегда брал рюкзак, привычка.

Краснов показывал: вот корпуса, вот конвейер работает — через окно было видно, — вот инструментальный склад. Андрей смотрел внимательно. Не задавал много вопросов — скорее запоминал.

У цеха три Краснов остановился.

— Здесь я работал, — сказал он. — Много лет.

— Токарем?

— Токарем. Потом — мастером. Потом — начальником.

— А теперь?

— Теперь — над всем заводом.

Андрей смотрел на цех. Потом на отца.

— Это твой?

— Нет, — сказал Краснов. — Это наш. Всех, кто здесь работает.

Андрей думал.

— Но ты за него отвечаешь?

— Да.

— Значит, немного твой.

Краснов смотрел на него. Семь лет, и уже — эта логика.

— Немного да, — согласился он.

Они постояли ещё минуту. Потом пошли обратно. Андрей взял его за руку — просто так, без причины, как берут за руку, когда рядом идут.

Краснов думал: этот человек скоро спросит, может ли он уехать. Не сейчас — потом, лет через пять. И ответ будет тот же: да. Пусть едет, если захочет. Это его жизнь, не моя.

Но пока — рядом. И это хорошо.

Глава 41

Первого сентября он проснулся в пять утра.

Не потому что надо было рано — просто проснулся. Лежал в темноте, слушал, как дышит Рита. Думал о том, что сегодня Андрей идёт в школу. Первый класс.

Это было неожиданно важным. Он не думал, что будет так важно — просто школа, просто первый класс, это происходит со всеми детьми. Но лежал в пять утра и думал об этом.

В той жизни детей не было. Этот мальчик — только здесь. Только в этой жизни, которая получилась странной и единственной настоящей одновременно. Андрей шёл в школу первый раз — и для Краснова это тоже было первым разом. Он не знал, как это должно выглядеть изнутри.

Встал. Пошёл на кухню. Сделал кофе.

В половину восьмого Андрей вышел из своей комнаты — в форме, с портфелем, серьёзный до торжественности. Белла Марковна ахнула и достала фотоаппарат. Рита поправила воротник.

— Готов? — спросил Краснов.

— Да, — сказал Андрей. И не добавил ничего — просто «да», как говорят, когда уже готовились и решились.

Они шли втроём — Краснов, Рита, Андрей. Белла Марковна осталась дома, сказала: «Там и без меня народу хватит». Она была права.

У школы действительно был народ. Дети с цветами, родители с фотоаппаратами, учителя в праздничных нарядах. Краснов стоял в толпе и чувствовал себя чужеродным — не плохо, просто иначе, чем обычно. Здесь не было ничего, что он мог контролировать или улучшить. Это просто происходило.

Андрей стоял в шеренге своего класса. Смотрел прямо, не оглядывался. Потом оглянулся один раз — нашёл глазами отца, кивнул. Краснов кивнул в ответ.

Потом их повели в здание.

Краснов стоял ещё несколько минут у входа. Думал о том, что Андрею семь лет. Через четыре года — 1991-й. Он будет учиться в школе, когда страна изменится. Что он будет помнить об этом?

Рита взяла его под руку.

— Пойдём, — сказала она. — Ты опоздаешь.

Он опаздывал — в восемь было совещание. Но ещё стоял минуту.

— Витя.

— Да.

— Он справится.

— Я знаю.

— Тогда пойдём.

Они пошли.

Итоговый отчёт Хауса пришёл в октябре — через три недели после того, как команда Porsche Engineering уехала. Шестьдесят четыре страницы, аккуратные немецкие таблицы, рекомендации по приоритетам, список «после приватизации» из двенадцати пунктов.

Краснов читал несколько дней — не залпом, по частям, параллельно с текущей работой. Отмечал карандашом. Делал пометки на отдельных листах.

На двенадцатой странице был абзац, который он перечитал трижды.

По-немецки. В его переводе — примерно так: «Методология управления качеством, применяемая на заводе в настоящее время, является нестандартной для советского промышленного производства, однако демонстрирует результаты, сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей аналогичного класса в сопоставимых производственных условиях».

Сопоставимые с лучшими практиками.

Не «без стыда» — это он сказал себе в 1977-м у начала. Не «лучше, чем ожидали» — это Женева. Сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей.

Краснов положил отчёт. Смотрел в окно.

Десять лет. Март 1977-го — октябрь 1987-го. Десять лет от первого резца до этой фразы в немецком отчёте.

Он думал о том, кто это сделал. Не он один — никто не делает такое один. Гаврилов, который не мешал и однажды сказал «правильно делаешь». Архипыч с резцами в тряпке. Петухов с честными расчётами. Серёга, который стал куратором программы. Рашидов, которому передал цех. Климов, который за неделю нашёл три акта у Верещагина. Дудников, который объяснял про три особых