Шестой разряд - Андрей Вершинин

— Нет.

— Совсем не будешь?

— Совсем.

Андрей кивнул. Вернулся к бутерброду. Потом:

— Куда бы ты уехал? Если бы уезжал.

Краснов не ответил сразу. Этот вопрос был сложным — потому что у него был ответ, который нельзя было дать.

— В Германию, наверное, — сказал он наконец.

— Почему?

— Хорошее производство. Хорошая инженерная культура.

Андрей смотрел на него.

— Ты всё равно думаешь про производство.

— Да.

— Даже когда уезжаешь.

— Это то, что я умею, — сказал Краснов.

Андрей кивнул. Как будто это объясняло достаточно.

Рита вернулась — принесла что-то с рынка, ставила на кухне. Краснов смотрел на неё, потом на Андрея. Они оба здесь. Это была его семья — не та, что была в первой жизни, когда Рита была, но Андрея не было. Эта — другая. Настоящая.

Думал о том, что Андрей спросит снова — через несколько лет, всерьёз. Тогда ответ будет тот же: уезжай, если хочешь. Это твоя жизнь.

Но сейчас ему десять. Сейчас можно просто сидеть на кухне и есть бутерброд.

Это тоже хорошо.

* * *

Девятнадцатого августа Краснов приехал на завод в шесть утра.

Радио он включил в машине. Услышал — ГКЧП, Горбачёв отстранён, чрезвычайное положение. Слушал спокойно. Доехал до заводоуправления. Зашёл.

В приёмной секретарша смотрела на него с испуганным видом.

— Виктор Семёнович, вы слышали?

— Слышал.

— Что делать?

— Работать, — сказал он. — Вызови начальников производств на девять.

В девять собрались. Кто-то нервничал, кто-то держался — по-разному. Краснов говорил коротко.

— Что бы ни случилось в Москве — завод работает. Конвейер идёт. Поставщики поставляют. Если возникнут конкретные проблемы — докладывайте немедленно. Если не возникнут — делаем обычную работу.

— А если военное положение? Если войска? — спросил кто-то.

— Если войска придут на завод — мы остановим конвейер, — сказал Краснов. — Пока не пришли — не останавливаем.

Все разошлись.

Конвейер шёл. Поставщики в первый день не привезли двое — просто не приехали, ждали непонятно чего. Краснов позвонил им лично, обоим. Оба в итоге привезли — к вечеру, с задержкой.

Двое суток он почти не уходил с завода. Не потому что боялся — потому что директор должен быть на месте, когда неопределённость. Это была его работа.

В перерывах читал что-то из стопки, которую всегда держал на столе — операционные карты нового оборудования, которое должно было прийти в октябре. Писал прямо на полях — пометки, вопросы к технологам.

Рашидов зашёл на второй день — вечером, после смены.

— Виктор Семёнович. — Он смотрел на стол с картами. — Вы всё это время карты писали?

— Они нужны в октябре.

Рашидов смотрел на него долго.

— Всё это время?

— Не всё. Иногда звонил поставщикам.

Рашидов покачал головой. С чем-то вроде изумления.

— Путч провалился, — сказал он. — По радио сказали. Горбачёв возвращается.

— Знаю. Слышал час назад.

— И вы продолжаете карты?

— Они нужны в октябре, — повторил Краснов.

Рашидов постоял ещё секунду. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. И вышел.

Краснов смотрел на дверь. Потом на карты.

Путч провалился. Это он знал — знал ещё в августе 1977-го, когда очнулся в общаге. Знал, что будет и путч, и провал. Но знание не отменяло трёх дней неопределённости, когда нельзя было сказать заранее рабочим «не беспокойтесь, это не страшно». Нельзя было — потому что это знание не объяснить.

Карты он написал за двое суток. Оборудование пришло в октябре. Карты были готовы.

Это была правильная расстановка приоритетов.

Глава 46

Это случилось в сентябре — после путча, когда всё немного успокоилось, но ещё не стало понятным.

Они сидели вечером. Андрей спал. За окном был Тольятти, тёмный сентябрь. Краснов читал что-то — не работу, просто книгу, что бывало редко. Рита сидела напротив.

Потом Рита закрыла свою книгу.

Он почувствовал это — не увидел, почувствовал. Поднял взгляд.

Она смотрела на него.

— Витя, — сказала она. — Можно я скажу кое-что?

— Да.

Она молчала секунду. Краснов ждал.

— Ты не тот человек, за которого себя выдаёшь.

Он смотрел на неё. Не отвёл взгляд.

— Я не знаю, кто ты, — сказала она. Говорила спокойно, без обвинения, без страха. Просто говорила. — Не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Не знаю, почему ты с самого первого дня был другим — другим, чем все, другим, чем мог быть. — Пауза. — Я двенадцать лет думала об этом. Иногда больше, иногда меньше. Думала, что придумаю объяснение. Не придумала.

Краснов молчал.

— Я решила сказать это вслух, — сказала Рита. — Не потому что хочу объяснений. Потому что хочу, чтобы ты знал: я знаю, что что-то есть. И я с этим живу. И буду жить. — Она смотрела на него прямо, без колебания. — Ты мой муж. Ты хороший отец. Ты делаешь правильные вещи. Этого мне достаточно.

Краснов молчал долго.

Он думал о том, что мог бы сказать. Мог бы объяснить — всё, с начала, с 1977-го, с жёлтого потолка и люфта в суппорте. Она бы не поверила. Или поверила бы — и это было бы хуже.

Мог бы солгать — «ты ошибаешься, всё нормально». Но она не ошибалась, и они оба это знали.

Была третья возможность.

— Рита, — сказал он.

— Да.

— Ты права. — Пауза. — Я не могу объяснить. Но ты права.

Она смотрела на него. Ждала.

— Всё, что я делал — это было настоящим, — сказал он. — Завод. Ты. Андрей. Это настоящее.

— Я знаю, — сказала она тихо.

— Остальное — не моя тайна, которую я скрываю из недоверия. Это просто невозможно объяснить.

Рита смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Взяла книгу. Открыла.

Краснов смотрел на неё. Думал о том, что это был самый близкий момент к правде за четырнадцать лет. И что это, наверное, правильно — быть близко к правде с человеком, который рядом. Не вся правда. Но достаточно.

— Рита, — сказал он.

Она подняла взгляд.

— Спасибо.

Она смотрела на него секунду. Потом кивнула — коротко, как кивают, когда принимают что-то важное без слов.

Вернулась к книге.

Краснов тоже вернулся к своей. Они сидели в