Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Старший Брат даже специально оберегает национальные особенности Финляндии как заповедника высокого порядка и низкой коррупции – своего рода образец для прочих. И не ждет любви, понимая, что империя не девка, чтоб ее любили.

Зато за переводами модных финских писателей издатели в России гоняются так, как мы когда-то гонялись за книгами Энна Ветемаа, а в Хельсинкском университете блистают финские ученики Колмогорова и Ландау.

Но победил Беккер-бей. А книга М. Клинге «На чужбине и дома» заканчивается просто: «Под давлением Германии Сенат и Парламент Финляндии провозгласили страну независимой республикой 4 и 6 декабря 1917 г., не вызвав у общества ни большого воодушевления по этому поводу, ни даже большого интереса к этому акту».

Гости с севера

Макс Энгман, «Финляндцы в Петербурге» (СПб., 2008; перевод со шведского А. И. Рупасова). На обложке старая картинка – немолодой кроткий мужик в меховом малахае и бесформенном балахоне, напоминающем больничный халат, и такая же простецкая баба с лукошком, подпоясанная чем-то вроде шарфа. Таковы, что ли, были типичные финляндцы в Петербурге?

Книга так и начинается: «Отношения между Финляндией и Россией за три последних столетия в значительной степени сводились к отношениям Финляндии, особенно восточных ее районов, и Петербурга». И долгое время «финны сознавали, что они часть мировой империи и что это предоставляет немало возможностей», а одна из гельсингфорских газет в 1836 году писала: «Благодаря объединению с Российской империей, под защитой могучего скипетра которой Финляндия находится, мы спокойно наблюдаем те бури, что подобно испепеляющему сирокко свирепствуют время от времени в разных частях континентальной Европы. Мы можем сосредоточиться на развитии своих интеллектуальных сил и индустрии, заниматься возделыванием источников благополучия внутри своей страны; в то же время сынам Финляндии открылась возможность добиваться успеха и на просторах обширной империи».

И сыны Финляндии развивали свои интеллектуальные и производительные силы с таким успехом, что это вполне можно назвать финским чудом. А национальный романтизм еще и украсил эти успехи великолепной архитектурой и первоклассной живописью. И до каких высот поднялись бы благоустройство и культура Финляндии, трудно даже и представить, если бы не задевшая и ее всемирная химера политического национализма, с чего-то вообразившего, что каждой культуре необходимо собственное государство, а проще говоря – собственная армия. Неизбежно вовлекающая народ не только в огромные расходы, часто полагающие едва ли не конец остальному развитию, но и в войны, «что подобно испепеляющему сирокко свирепствуют время от времени в разных частях континентальной Европы».

Если бы у имперской власти хватило мудрости и силы, она не просто снисходила бы к финским вольностям вроде собственной таможни, собственной валюты, полиции и ограниченного парламентаризма, как она делала это долгое время, но еще и гордилась бы и вольностями, и достижениями, изображая Финляндию чем-то вроде витрины Российской империи и не заставляя весь финский народ расплачиваться за его националистов. Не исключено, что и с ними можно было вести более мудрую политику, но это вопрос открытый, это самая сложная публика. Замирить националистов труднее всего, ибо национализм не просто идеология, но светская религия, и рациональному миру очень трудно предложить что-нибудь столь же воодушевляющее.

Политические экстазы вообще штука опасная, но главная беда еще и в том, что националистов всех наций культура и экономика волновали и волнуют в последнюю очередь, если вообще волнуют, им всюду требовались и требуются абсолютное силовое превосходство и абсолютная культурная однородность почти безразлично какой ценой. Они поджигали Европу всюду, куда могли дотянуться, под лозунгом «Националисты всех стран, остервеняйтесь!» – и тем оправдывайте остервенелость друг друга. Разожженный ими мировой пожар не угасает и до сих пор, и все-таки бо́льшая ответственность лежит, на мой взгляд, на имперских националистах (оксюморон), ибо ответственность за империю лежит на государствообразующих нациях: они не имеют права на истерику. А публицистическое бурление российских «финноедов» трудно назвать каким-то другим словом. Националисты никогда не следуют мудрому завету Макиавелли: не наноси малых обид, ибо за них мстят, как за большие.

С тем большей грустью читаешь об идиллических временах, когда язычки националистического пламени пробивались только в книгах и статьях, а основная масса практических работников занималась возделыванием источников благополучия.

Впрочем, никакие времена не кажутся их современникам идиллическими, покуда они еще не знают, с чем придется их сравнивать.

Итак, через десять лет после присоединения Великого княжества при всех сложностях паспортного режима в Петербурге проживало с паспортами почти шесть тысяч финляндцев. Так что уже в марте 1814 г. председатель Комитета по финляндским делам Густав Мориц Армфельт писал губернатору Густаву Лангешёльду, что «наши работники, простой народ, без всяких сложностей попадают в столицу, так как та испытывает потребность в рабочих руках. <…> Если не чинить препятствия, нехватка рабочей силы будет только расти». При этом финляндцы редко возвращаются в родные места или возвращаются с «изобилием вредных привычек». Другое дело, «вредно не позволять беднякам, оказавшимся в тягость нашей бедной стране, отправляться в поисках насущного хлеба на чужбину».

Разумная политика – полезных придерживать, а обузу сбрасывать. В 1848 г. и вовсе была введена плата за паспорт, выдаваемый Финляндской паспортной экспедицией в Петербурге, и налог в пользу бедных того прихода в Финляндии, к которому был приписан получатель паспорта, «чтобы финляндские подданные, проведя лучшую часть своей жизни за пределами родных мест», не садились на шею своему приходу, сделавшись «неспособными прокормить себя». При этом «подданные Его Императорского Величества в Финляндии» оставались финляндскими подданными, даже если в течение нескольких поколений жили в России.

За полвека к 1869 г. отчисления паспортной экспедиции в Финляндию достигли 1,7 млн рублей. «Вообще в Финляндской администрации в Петербурге сознавали, что налоги, по большому счету, принадлежат России и что взимание их паспортной экспедицией следует рассматривать как милость императора».

Паспортная экспедиция выполняла отчасти и адвокатские, и полицейские функции, занимаясь финляндцами, задержанными за бродяжничество, и даже попечительскими – старалась куда-то пристроить просителей пособий по бедности, ибо престарелые бедняки, привыкшие к жизни в большом городе, не горели желанием доживать на родине в сельской местности, где их тоже не ждали с распростертыми объятиями.

К концу века количество финляндцев, получивших паспорта в Петербурге, приближалось к сорока тысячам – население небольшого городка. В основном это были выходцы из восточных губерний и чаще городские, чем сельские жители.

Господ «порядочного звания» было гораздо меньше, хотя империя поощряла финляндцев к поступлению в российскую армию, поддерживая Фридрихсгамский кадетский корпус и резервируя для подданных Великого княжества места в военных учебных заведениях Петербурга. За столетие их набралось от 3,3 до 4,5 тысяч, а в середине XIX века каждый пятый дворянин княжества проходил офицерскую