Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

национально-культурный парламент, который занимается национальным образованием и национальной культурой, исходя из причитающейся ему доли государственного бюджета (например, пропорциональной вносимым этой корпорацией налогам). Нация как добровольный союз может исчезнуть лишь в том случае, когда не станет желающих себя к ней причислять. Так что национальная борьба сведется к борьбе за привлекательность национальных корпораций.

Российской империи и следовало вступить в борьбу за привлекательность русской культуры и русской экономики. В борьбу, в которой прежде всего требовалось изменить взгляд на карельский этнос как на народ, не имеющий своей культуры, исторического прошлого, самостоятельного характера (это о народе, породившем и сохранившем «Калевалу»!), народ, в образе жизни и обычаях якобы неотличимый от русского и якобы ничем не похожий на финнов, кроме своего языка. Тогда как для финских национальных романтиков с талантливой руки шведскоязычного финского классика Топелиуса Финляндия и Карелия были частями единой Великой Финляндии, или Восточной Фенноскандией. Для финских националистов карелы были частью большой финской нации. Для оправдания культурного, а затем и политического поглощения карел был разработан карелианизм – идеология, сочиненная лингвистами и этнографами, поэтами и писателями, гуманитарной интеллигенцией, никогда ничем не управлявшей и ни в чем практическом не разбиравшейся. И пока эти кабинетные фантазии витали в возвышенных над земными законами и нуждами умах, над этим можно было даже подтрунивать, как Ильф и Петров подтрунивали над Васисуалием Лоханкиным и прочими пикейными жилетами. Но вот когда на основании подобных фантазий начинают покушаться на государственные границы, которые могут быть пересмотрены лишь военным путем…

Дело, однако, было в том, что эти границы начинали мешать не только витающим в облаках прожектерам, но и людям, почти полностью погруженным в земные заботы. И в самом деле, хотя природные условия по обе стороны границы были примерно одинаковы, но либерализация и другие разумные меры, о которых М. Витухновская пишет подробно и увлекательно, привели к тому, что российские карелы почувствовали более чем естественное желание приобщиться к соседнему финскому чуду. Что вызвало у имперских властей желание этому влечению противодействовать всеми имеющимися средствами: экономическими, идеологическими и силовыми. Захватывающие подробности этой безнадежной борьбы развернуты автором «Российской Карелии» весьма подробно и впечатляюще, и в итоге постепенное сведение этой борьбы к силовым мерам предстает проявлением не столько глупости и косности, сколько бессилия: Российской империи в этом состязании было нечем ни подкупить, ни очаровать. Оставалось запугивать, то есть накапливать взаимную ненависть, чем русские правые партии занялись с огромным успехом, многократно раскручивая для этого любые, даже уже устаревшие поводы. Раздувание ненависти – это было единственное, что они умели и что им удавалось.

Либеральная же печать тоже умела лишь отрицать панфинскую опасность, объясняя истерию правых карьеристскими и политическими корыстными мотивами, без которых, впрочем, тоже нигде не обходится. А официоз предпочитал ублажать себя карельским мифом о русско-ориентированности карельского народа – конструирование этого мифа тоже интереснейшая тема. Приведу лишь восхитительную по своей переслащенности лапшу, которую тогдашние губернаторы и генерал-губернаторы вешали на уши государю.

И. В. Сосновский: «В массе своей карелы сохраняют непоколебимую преданность России, Русскому Царю и православной вере».

Ф. А. Зейн: «Счастлив всеподданнейше донести Вашему Императорскому Величеству, что при совершенном мною нынче объезде Финляндской Карелии православное карельское население повсюду проявляло чувства непоколебимой верноподданнической преданности Всероссийскому самодержцу, горячо выражало желание слиться воедино с русским народом».

Неужто можно было и впрямь верить в православие народа, не понимавшего языка богослужения, и в его желание слиться с русским народом, о котором ему практически ничего не было известно? А просвещение считалось делом опасным, порождающим скепсис вместо невесть откуда взявшейся бесхитростной преданности. Зато ненависть меж тем ждала удобного часа, чтобы вырваться на волю, и этот час, как известно, пробил в Семнадцатом году.

Затем в Финляндии началась гражданская война, выдаваемая за освободительную, – иначе, по признанию Маннергейма, в белую армию не удалось бы привлечь так много крестьян (в классическом двухтомнике Вяйнё Линна «Здесь под северной звездою» (М., 1963, 1966), своего рода финском «Тихом Доне», русские не присутствуют даже на периферии, война идет между богатыми и бедными). Русских же Маннергейм успокаивал тем, что сражается он с финскими хулиганами.

Потом Зимняя война, Война-продолжение, как в Финляндии именуют советско-финский филиал Второй мировой… Жертвами националистов, как всегда, и с той и с другой стороны сделались прежде всего их собственные народы. Распад империи освободил разрушительную энергию, напоминающую о распаде атомного ядра. Но автор «Российской Карелии» допускает и другое развитие событий, если бы революция задержалась на несколько десятилетий, а имперская власть орудовала бы «того, потише». Тогда «силовое поле» Финляндии неминуемо бы перетягивало карел к финской идентичности, «и – как знать? – “Великая Финляндия” перестала бы быть просто утопией, умозрительным политическим проектом, а начала бы свое мирное и победное шествие на восток».

На деле же «первый поход финских добровольцев в Беломорскую Карелию, состоявшийся в 1918 году, завершился фиаско, ибо неуправляемые, насильно реквизировавшие у карел продовольствие белофинские ополченцы по понятным причинам не нашли поддержки у местного населения. С помощью англичан местные жители сформировали в противовес финнам так называемый карельский отряд. Этот отряд осенью 1918 года изгнал “освободителей” со своей территории». (Хотя впоследствии и сам нашел убежище в Финляндии.) «Неудачей закончился и так называемый Олонецкий поход финнов в апреле-сентябре 1919 года, в результате которого было создано Временное олонецкое правительство. Большая часть местных жителей была против присоединения к Финляндии, но все же около тысячи олончан вступило в финские войска».

«Силовое поле» все-таки действовало.

Насколько я могу судить, книга М. Витухновской «Российская Карелия…» – образцовая научная работа, в которой, выражаясь по-ленински, нет ни грана идеологии, то есть мифологии. Хотя Юссила свои «Великие мифы» завершает размышлением о том, что новейшие труды по истории Финляндии разрушают почти все старые мифы, даже и миф о войне-обороне: «Разве не было целью создание Великой Финляндии и проведение границы от Двинской губы Белого моря до Ладоги?» Разумеется, национализм и экспансия – сиамские близнецы.

Однако, пишет Юссила, разрушая старые мифы, историки наверняка создают какие-то новые, которые придется разрушать следующим поколениям: возможен и миф о «годах угнетения» Финляндии Евросоюзом, регулирующим кривизну огурцов и ширину автомобильных прицепов и запрещающим смолокурение, миф о новой борьбе за независимость теперь уже от Брюсселя.

Но это, мне кажется, просто шутка.

Финляндия: поэзия и правда

Лет страшно сказать сколько назад в тщетном стремлении выбраться из советского невежества я том за томом в университетской библиотеке вчитывался в дореволюционные издания Ницше, и на каком-то ответвлении мне попалась на глаза ссылка на некоего Григория Петрова. Ницше в своем тезисе «падающего толкни» всего лишь, по его мнению, повторял идею