Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

под Северной звездой», и только после этих устрашающих событий торпарям было предоставлено право выкупа обрабатываемой ими земли: «Для этих целей государство предоставляло займы на выгодных условиях». Модернизация сельского хозяйства тоже была серьезнейшей проблемой, постепенному решению которой помогало «появление Сайменского канала и первых железных дорог, а также значительный рост спроса и цен на продукцию лесопиления», что позволило «быстро и эффективно внедрять технические нововведения».

«В 1840–1860 гг. производство чугуна в Финляндии выросло на 120 %, прутковой стали – на 180 %. Около трех четвертей всего железа, производимого в Финляндии, вывозилось в Россию», «предметы потребления изготавливали соответствующие профессиональные объединения», «импорт в расчете на душу населения увеличился в два раза», «расцвет финского парусного флота», «новые сельскохозяйственные орудия, более качественные сорта семян и картофеля, лучшие породы скота» – такие упоминания разбросаны по «Имперской Финляндии» без всякой связи с конституцией, этим знахарским средством российской либеральной секты.

А переходу к животноводству и ускоренному строительству железных дорог дали мощный стимул неурожайные годы второй половины 60-х. «Телеграф и железные дороги решительным образом интернационализировали Финляндию». Рабочие «считали трудолюбие, бережливость и желание учиться своими идеалами, хотели сами подняться социально и создать возможности для успеха своим детям».

А почему в одной стране побеждает желание «подниматься», а в другой – разрушать «весь мир насилья», тому есть много исторических причин. П. И. Новгородцев выделил в марксизме два взаимоисключающих начала: стремление улучшить положение рабочих в существующем обществе и стремление разрушить это общество во имя будущего земного рая, и почему в России победило утопическое, экстремистское крыло, – отчасти, возможно, еще и потому, что крылу реформистскому не было возможности развернуться.

М. Клинге на проблему политических реформ смотрит ясно и трезво: у них были вполне объективные тормоза.

«Так как Россия была самым важным гарантом европейской системы, определенной в Вене в 1814–1815 гг., у нее не было возможности вступить на путь политических реформ»; «значительные реформы неизбежно поставили бы на чашу весов мир внутри страны – любая реформа вызывает недовольство у тех, кто от нее проигрывает или считает, что не достиг нужного результата. Кроме того, радикальные круги Западной Европы и Польши могли бы воспользоваться внутренними проблемами России и совершить новые попытки революции». Проще говоря, вольным политическим фантазиям могли предаваться пикейные жилеты, а любой ответственный правитель тысячу раз подумал бы, прежде чем подвергнуть риску одну из важнейших свай, на которых держался европейский и его собственный дом. Тем более что централизованная система управления была «политически консервативной, но экономически часто успешной».

«Эта система основывалась на экономически прогрессивной и успешной в области культуры идее общественного устройства, нацеленной на ограничение всех форм демократии – института народного представительства, права голоса, критики общественного строя и политических дебатов». «Все на благо народа, но ничего через народ». Как видим, эта система не давала простора амбициям пламенных невежд, а потому в конечном счете была обречена. И все-таки труды тех, кто желал создавать, а не бороться за власть, впечатляют.

Начиная с ликбеза.

«Преподавание было естественной частью деятельности церкви». Прежде всего для минимальной начитанности по священной истории, «но умение читать, писать и считать было также очень важным с точки зрения той экономической модернизации, на которую был нацелен процесс образования самостоятельных хозяйств посредством генерального межевания». Народное просвещение, включающее обучение передовым сельскохозяйственным технологиям, в «Имперской Финляндии» изображено как титаническая борьба всего образованного общества, от церкви и государства до интеллигентской оппозиции, которую представлял прежде всего Юхан Вильгельм Снельман.

«Вкратце можно сказать, что Снельман придерживался того же проекта модернизации, что и фон Гартман» – заместитель председателя экономического отделения сената Финляндии (1841–1858). «И в конечном счете и генерал-губернатор князь Меньшиков, и сам император. В то время, как им приходилось приспосабливать свои реформистские планы к экономической и внешнеполитической ситуации, Снельман смотрел на эти вопросы с точки зрения интеллектуала, журналиста и философа, основываясь также на гегельянских взглядах на подлинную природу времени и прогресса».

Это тоже было труднейшей задачей – вырастить достаточно обширный слой трудовой, а не передовой интеллигенции, вырастить слой высококвалифицированных профессионалов, руководствующихся реальными нуждами страны, а не очередным передовым учением. Это в полной мере не удалось ни одному государству, передовая интеллигенция слишком часто прилагала руку к разрушению того, что создавала трудовая, но это огромная отдельная тема.

Во всяком случае, ведущие финские интеллектуалы – Топелиус, Снельман и Рунеберг – в 1848 г., «когда в Париже была провозглашена социалистическая форма правления», поняли, что, если бы Финляндия «стала солидарной с врагами императора, со шведским реваншизмом или европейским республиканизмом, император бы без колебаний ввел военное управление и ликвидировал автономию страны». «Именно Снельман сформулировал государственную модель фенномании, путь твердой внешнеполитической лояльности и преданности императору» – «вместо того чтобы стать революционной оппозиционной партией». «Культурная и экономически сильная нация» была важнее, чем «формальное отношение к законности».

И финским идеологам удалось беспредметный энтузиазм студенческой молодежи переключить из революционного бурления в патриотическое, не доходящее при этом до откровенно сепаратистских эскапад. Удержать националистов и социалистов в рациональных рамках еще никому не удавалось, поскольку это не практические программы, а светские религии, но на время огонь удалось притушить. Борьба с этими ересями тоже была одной из важнейших задач всех разумных сил, но в конце концов красные и коричневые фанатики Европы сумели ввергнуть мир в череду ужасающих бедствий XX века, и конституция тоже помогла им развернуться и в России, и в Германии, хотя, возможно, они рано или поздно все равно разорвали бы любые путы: только сами они – «красная зараза» и «коричневая чума» – оказались в силах обуздать и ослабить друг друга.

Фенномания, пишет М. Клинге, превратилась из романтического или филантропического реформаторства в «якобинство в финской сермяжной одежде», в отличие от прежних утопистов, «новые фенноманы» одевались, как рабочие, и жили или пытались жить, как пролетарии. Реакцией на это народничество стало запрещение частных школ и введение цензуры для финской печати, обращенной к простонародью. Правительство стремилось просвещать народ и улучшать его благосостояние, но избегать политизации этих вопросов в духе социализма.

К финскому западничеству – к шведским либо германским симпатиям – власть тоже могла относиться вполне терпимо, покуда оно не доходило от культурных симпатий до готовности стать на сторону потенциального противника: возможность военного противостояния всегда оставалась важнейшим фактором внутренней политики Российской империи. Так, цензурные смягчения второй половины 50-х произошли в большей степени из-за подписания Парижского мира, завершившего Крымскую кампанию, чем из-за смены государя. И студенты в Хельсинки «выразили императору свое почтение шествием с факелами и песнями», а император «благодарил их на шведском языке». Хотя крымское поражение сильно подорвало авторитет России. Притом что во время войны англичанами был уничтожен коммерческий флот Финляндии.

А во время польского восстания