Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Но имя Григория Петрова я запомнил и сразу же узнал, увидев его на обложке небольшой книги «Финляндия – страна белых лилий» (СПб.: Европейский Дом, 2004). Автор предисловия и комментариев, доктор исторических наук, доцент Хельсинкского университета Марина Витухновская вкратце рассказывает «феерическую» биографию автора, «полную взлетов, падений и неизменной народной любви, будь то в России или Югославии. Оказывается, незадолго до смерти он успел выпустить в свет книгу, которой суждено было вновь, и уже посмертно, прославить его имя в разных странах. Это прогремевшая в Югославии, Болгарии и особенно в Турции книга о Финляндии»; вышедшая в 1923 г. на сербском она называлась «Созидатели жизни», а белые лилии появились в болгарском переводе.

Григорий Спиридонович Петров родился в 1866 г. в Ямбурге и, по словам Горького, «в детстве ничего, кроме матерщины, не слыхал, ничего, кроме пьяных, не видел». И все-таки после окончания петербургской духовной академии молодой красивый батюшка сделался «модным и почитаемым столичным проповедником», снискавшим восторженные отзывы разных знаменитостей, дошедшие даже до царской фамилии, – он был приглашен в воспитатели детей двух великих князей. Светский пророк царил и на книжном рынке наряду с Горьким и Толстым, и причиной тому был не только ораторский и литературный дар, но искренняя вера «в приложимость Евангелия к современной жизни». Судя по всему, он не заходил в отрицании собственности, церкви и государства так далеко, как Толстой, но все-таки в 1908 г. был извергнут из сана «за пренебрежительное отношение к Богом установленным властям». Петров в широко разошедшейся брошюре в ответ упрекал высшее духовенство, что оно, «одобряя все удары властей» (речь о еще не улегшейся революции), изменяет правде Христа и демонстрирует презрение к нуждам родины. Гонения довершили его триумф, а запрет въезда на семь лет в Москву и Петербург привел к тому, что его лекциям устраивали овации до самого Владивостока.

Поскольку «весь набор его идей не выходил за рамки общелиберальных идеалов его времени», а громкую славу порождает только резонанс, единомыслие, но никак не оригинальность.

Мытарства Петрова во время Гражданской войны и эмиграции вполне годятся для пьесы или романа в духе Булгакова – Алексея Толстого, но в конце концов в Сербии и Болгарии он обрел новую славу, и книжка о стране белых лилий оказалась его лебединой песней.

«Не только Григорий Петров, – пишет М. Витухновская, – но и вообще вся либеральная русская интеллигенция начала ХХ века испытывала к маленькой финляндской автономии неизменную симпатию. Финляндия с 1809 года была частью Российской империи – но частью автономной, сохранившей старую шведскую конституцию и самоуправление. К концу XIX века Великое княжество Финляндское стало по сути дела государством в государстве, скроенным по западноевропейскому образцу, обладавшим собственной валютой, гражданством, таможней, системой управления. Для российских либералов это была Европа в миниатюре, то просвещенное, законопослушное, удобно устроенное общество, к созданию которого в России, по их мнению, нужно было стремиться».

Для либералов это был образец, которому следует подражать, а для консерваторов – соблазн, который следует уничтожить. Эти прения и пререкания могли бы тянуться бесконечно, если бы их не обострил национализм – светская религия, вообразившая, что высшая национальная ценность заключается не в культурных, научных, экономических достижениях, а в национальной монополии на государственную власть, ради которой можно пожертвовать всем прочим.

«В российском обществе произошло резкое размежевание по финляндскому вопросу. Крайне правые, националисты и октябристы сплотились в “антифинляндский” лагерь. Важнейшим его представителем стал премьер-министр и министр внутренних дел в 1906–1911 годах Петр Аркадьевич Столыпин. Правая пресса ежедневно публиковала едкие антифинские материалы, националисты развили бурную деятельность в Государственной думе».

Имперский национализм – это оксюморон, сухая вода: имперский принцип заключается именно в преодолении национального эгоизма во имя многонационального целого, и российские националисты лишь умножали обиды финнов, вместо того чтобы соблазнять их вершинными достижениями русской культуры и огромными карьерными перспективами как в экономике, так и на государственной службе. Либералы же, как водится, тоже не искали практических путей к примирению, но лишь превозносили то, что хулили правые.

И прежде всего то, чего недоставало им самим.

В брошюре 1910 г. «Страна болот» Григорий Петров, «как и большинство российских либералов», особенно восхищается конституционным устройством Финляндии.

«В самой, так сказать, передней России, у дверей самого Петербурга, в двух часах езды от берегов Невы начинается живой конституционный соблазн для русского обывателя. Стоит бодро крепыш-Финляндия, и под ней, как в объявлениях, объяснение:

– Я ем Геркулес.

– Имею самоуправление. У меня сам народ чрез своих выборных является хозяином своего маленького края.

И рядом с таким цветущим, завидным внутренним благоустройством Финляндии, как захудалый, заброшенный больной, тянется Россия, обнищалая, чумазая, растрепанная, ободранная, неученая, поротая, забитая умственно, с пригнетенною волею. На бодрое заявление Финляндии:

– “Я ем конституционный Геркулес” старая, бесправная, доконституционная Россия грустно может сказать только:

– А меня кормили березовою кашею».

Действительно, как в рекламных объявлениях: наш бальзам излечивает от всех скорбей.

Классик финской исторической науки профессор-эмеритус Хельсинкского университета Матти Клинге в своей могучей монографии «Имперская Финляндия» (СПб., 2005) рисует историю финского чуда неизмеримо более сложной, какой только и бывает научная, а не пропагандистская история.

С самого начала российский император желал сделать Финляндию примером для России под лозунгом «Будьте финнами» – чтобы оторвать их от вчерашних хозяев, шведов. А последовавшее усиление цензуры и ограничение зарубежных поездок в 1823–1824 гг. было следствием страха перед революционными идеями, охватившими Европу: тряслися грозно Пиренеи, волкан Неаполя пылал…

«Однако это никак не препятствовало нормальной экономической жизни и неполитической активности в области культуры. Правительство стремилось способствовать экономической активности населения через различные фонды, которые начиная с 1823 г. предоставляли дешевые займы: один – для основания новых промышленных предприятий, другой – для распашки новых земель, проведения мелиорации, осушения болот и озер». Без всякого, заметьте, конституционализма.

В последние десятилетия XIX века индустриализация привела к тому, что «экономический потенциал страны значительно ослаб». Повышались цены на лес, и арендаторы (торпари) были лишены права лесопользования, лес на дрова и строительство им пришлось покупать. Землевладельцы стали больше требовать платы в виде поденной отработки, а то и сгонять арендаторов со своей земли. Попытки государства вмешаться в этот процесс лишь ускоряли его, доходило до забастовок и стычек. «Самое серьезное столкновение произошло в 1906 г. в поместье Лаукко в Весиярви, где землевладелец, вопреки позиции сейма и Сената, выселил около 70 бастовавших торпарей с семьями (всего около 400 человек)». В результате на парламентских выборах 1907 г. значительная часть торпарей голосовала за социалистов, а во время Гражданской войны 1918 г. присоединилась к красным. Все это с художественной силой изображено в финском «Тихом Доне» – классическом романе Вяйнё Линна «Здесь,