Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

и карелы в имперской политике России, 1905–1917» (СПб., 2006). Автор много лет преподает в Хельсинкском университете и других вузах Финляндии, и ей более чем за десять лет удалось проработать совершенно немыслимую массу российских и финских печатных и архивных источников – количество ссылок подбирается под тысячу, открывая картину весьма печальную: имперская власть обратила внимание на этот крошечный (порядка двухсот тысяч) нищий народ только ради того, чтобы ответить его русификацией на так называемую панфинскую пропаганду.

Гофмейстер Двора Его Императорского Величества Кесарь Филиппович Ордин (1836–1892), в конце семидесятых приобретший имение в Финляндии, был задет тем, что русские там имеют меньше прав, чем финны в России. И однажды, проходя при въезде в Великое княжество таможенный контроль вместе со слывшим весьма умным государственным деятелем, он спросил, не раздражают ли того подобные атрибуты государственной независимости Финляндии. И будущий министр ответил, что не стоит раздражать национальные чувства финнов. Ордина ответ не устроил, и он принялся публиковать в «Русском вестнике» и «Московских ведомостях» статью за статьей, впоследствии дойдя до целого двухтомника «Покорение Финляндии» (СПб., 1889), где доказывал, что при завоевании Финляндии (в ту пору шведской территории) в 1809 г. на «боргоском сейме» Александр Первый вовсе не обещал финнам так много независимости, как это утверждают патриотические финские историки: и слова тогда имели другой смысл, и контекст был другой, – осилить и перепроверить его исследование во всех подробностях, когда проблема давно утратила актуальность, почти невозможно. Тем более что Ордин явно находился под воздействием национальной уязвленности.

Зато профессора политической истории Хельсинкского университета, в 1988 г. избранного членом Финской академии наук, Осмо Юссила в русском национализме заподозрить невозможно. И в своей нашумевшей монографии «Великие мифы финляндской истории» (СПб. – Хельсинки, 2013), потребовавшей даже переписывания школьных учебников, он тоже весьма критически разбирает политизированную историю, нацеленную на достижение национальной независимости. Стремление к которой Юссила нисколько не осуждает, он отрицает лишь мифологию, выдающую себя за науку. В его книге можно прочесть, что никаких договоров между покорителями и покоренными быть не могло, были только туманные любезности. В его же всеобъемлющей монографии «Великое княжество Финляндское 1809–1917» (Хельсинки, 2009) можно прочесть: «В тот момент, когда Финляндия была присоединена к России в качестве “завоеванной земли”, то есть провинции, она не являлась ни государством, ни даже Великим княжеством. Государством ее сделал лишь сам завоеватель, то есть Россия». Более того, «в первой половине века, когда мощное положение России в Европе еще никто не подвергал сомнению, руководящие деятели Финляндии хотели и стремились сблизить свою страну с этой великой державой “будущего”».

Еще цитата: «Для Финляндии как провинции была характерна высокая лояльность по отношению к новой метрополии. Наиболее показательным из ее проявлений было то, что Финляндский гвардейский батальон, провожаемый криками “ура!”, отправился подавлять польское восстание 1830 г. и активно участвовал как в его подавлении, так и в организованном в Варшаве параде победы. За преданность он получил от Николая I знамя с надписью “За отличие в усмирении Польши”». Но «после Крымской войны ситуация в корне изменилась: звезда России начала заходить, и финны стремились в максимально возможной степени дистанцировать свою страну от нее». А почти тогда же польское восстание 1863 г. резко обострило идею единой и неделимой Российской империи.

Две эти идеи – независимости и неделимости – были обречены на столкновение. Хотя, «когда финны выдвигали правовое определение положения Финляндии, они наталкивались на жесткое сопротивление русских, но когда на практике дела решались без подобных идеологических нагрузок, легко достигалось взаимопонимание». Иными словами, сутью конфликта было не столкновение практических интересов, а столкновение грез. И это действительно серьезные факторы, а «конституционная легенда», как ее именует Юссила, даже будь она правдой, почти не имеет отношения к делу: право нации на государственное самоопределение не должно зависеть от чьих-то слов, сказанных сто лет назад, а зависеть должно прежде всего от желаний населения и от той цены, которую за эти желания придется заплатить всем, кого это самоопределение затрагивает. Как это бывает, скажем, при разделе коммунальной квартиры: далеко не всякий, слава богу, решится сказать, что я, дескать, забираю всю жилплощадь, на которой когда-то жили те, кого я считаю своей родней, пусть даже они этого не признают, и новые стены ставлю везде, где захочу, а если кто окажется отрезанным от кухни, туалета и выхода на улицу, то это его проблемы.

Национализм, будучи светской религией, борьбу за национальную государственность частенько простирает в глубокую древность, в которой еще не существовало ни наций, ни государств. Таков вообще идеологический стиль: у идеологов марксизма-ленинизма и Спартак был предтечей Октябрьской революции, а у финских националистов и «Калевала» превращалась в атрибут государственности. Прошу понять меня правильно: я считаю национальный романтизм естественным орудием экзистенциальной защиты личности, сменившим угасающую религиозную защиту, и он может приносить блестящие плоды в музыке, в архитектуре, в литературе, а иногда и в науке – как мощный стимул. Но когда он усматривает величие не в науке, культуре или благоустройстве, а в территориальном расширении, в стремлении включить в состав своего государства все народности, которые он сочтет достаточно сходными по языку (до возникновения националистической идеологии никому не приходило в голову, что люди, говорящие на одном языке, должны жить в одном государстве, а люди, говорящие на разных языках, в разных) или еще по каким-то угодным ему признакам, тогда он превращается в смертельно опасное явление. Я считаю, что именно национализм был главной чумой ХХ века: коммунисты и фашисты приходили к власти там, где государственность уже была разрушена националистами, запустившими и до сих пор не прекращающуюся череду войн, – фашисты лишь продолжили их дело в удесятеренном масштабе.

Финский национализм, по крайней мере на первых шагах, был, судя по книге М. Витухновской «Российская Карелия…», достаточно кротким: он пытался вовлечь соседних карел в финский мир исключительно мягкой силой: проповедью лютеранства, демонстрацией экономических и культурных преимуществ, предоставлением новых путей к сотрудничеству и обогащению. Самое мощное орудие ассимиляции вовсе не принуждение, которое лишь разрушает все привязанности, а обольщение – это, на мой взгляд, единственная допустимая международная конкуренция в борьбе за человеческие души, и финны в своих притязаниях не выходили за пределы допустимого.

В начале ХХ века один из лидеров австрийской социал-демократии Отто Бауэр предлагал оригинальный способ мирного сосуществования наций в многонациональных государствах – национально-культурную автономию без территориального закрепления, ибо самые опасные конфликты возникают из-за территориальных споров. Таким образом возникает не союз автономных областей, а союз автономных национальных корпораций, не связанных с определенными территориями. И каждый взрослый человек имеет право записаться в ту корпорацию, которая ему нравится, и после этого получить право выбирать и быть избранным в