Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Снельман с тревогой писал, что будет очень опасно, «если направляемые в страну русские войска придут сюда с мыслью, что их окружает готовое к восстанию население», – «такие представления распространяли проживающие в Швеции финляндцы», комментирует М. Клинге.

«Финляндия всегда укрепляла свое положение в критических ситуациях (в 1831, 1848–1849 и 1863 годы), оставаясь в стороне от европейских оппозиционных и революционных течений и, прежде всего, остерегаясь объединения с внутренними противниками империи – польскими сепаратистами или революционерами, а также – сохраняя лояльность во время крымской войны». И прочих войн.

И наоборот. Сепаратистские статьи подбадривали русскую националистическую прессу и ограничивали возможности императора «в проведении либеральной финляндской политики»: националисты всех стран вечно подбадривают друг друга.

Зато важнейшими факторами экономического роста сделались стремительный рост потребления бумаги и новые технологии ее производства из древесины, которой была так богата Финляндия, – и так кстати под рукой у нее оказался громадный российский рынок! Усовершенствование путей сообщения «предопределило переориентацию экономики Финляндии в направлении невского мегаполиса – центра модернизации и индустриализации. Этот процесс повлиял также на переселение огромного числа людей из Финляндии в Петербург».

Тогда же начались дискуссии о конституционализме (парламентаризме), который был целью декабрьского восстания 1825 года, а также был опробован «в форме польского сейма. В обоих случаях все закончилось попытками свержения императора с престола». Что не располагало спешить с третьей попыткой, завершившейся Октябрьской катастрофой, не завершившейся и по нынешний день. А «крупный государственный деятель барон Л. Г. фон Гартман» отозвался о конституции так: «Подлинная конституция Финляндии – это культура и нравственная сила ее жителей <…> Помимо этого, нет ничего, чем можно гарантировать сохранение всего того, что ценно в стране».

Прошу понять меня правильно: я вовсе не утверждаю, что конституционализм непременное зло, но утверждать, что он всегда и во всех случаях непременное добро, есть едва ли не бо́льшая примитивность. По-видимому, он полезен там, где противоборствующие социальные силы ищут компромисса, но там, где каждая из них ищет безоговорочной победы, он слишком часто способствует переходу холодной войны в горячую. Правительства и относились к конституционным требованиям настороженно, тем более что «в студенческих кругах вели себя так, словно Финляндия принадлежала к державам-победительницам в только что закончившейся войне».

Студенческим вожакам часто приписывают честолюбивые и даже хулиганские мотивы, без которых, к сожалению, и впрямь нигде не обходится, но главной причиной студенческих волнений, на мой взгляд, была бессознательная юношеская религиозность, жажда послужить какому-то благородному делу, каким-то униженным и оскорбленным. В самой империи эта подспудная религиозность вылилась в борьбу за народнический социализм («евангелие наших дней – социализм», «потребность личного нравственного очищения», – писал певец народовольческого терроризма Сергей Кравчинский), а в Великом княжестве – в борьбу за национальное освобождение.

Но эта борьба между кипучими фантазерами и правящими прагматиками тоже могла бы длиться вечно, если бы не Первая мировая, хотя конкретно для Финляндии, свободной от воинской повинности, она создала «благоприятные условия»: «Ведь Финляндия была – как Дания и Швеция во Второй мировой войне – важнейшим поставщиком военных материалов, а промышленность страны работала на полную мощность. Два-три года длился экономический бум, который повлек за собой как скупку имуществ, так и ресторанную жизнь, печатание книг и расцвет искусства в невиданных прежде масштабах». Однако недолго, как говорится, музыка играла, недолго фраер танцевал. Военные поражения и лишения породили русскую революцию, а за ней и гражданскую войну, причем не только в России, но и в Финляндии, где, к счастью для нее, победили белые, а иначе Финляндию, скорее всего, ждала бы участь Финской ССР со всеми вытекающими прелестями в виде многолетнего красного террора и всевозможных конфискаций и раскулачиваний. Белый террор, при всех его ужасах, был и короче, поскольку не ставил перед собой утопических задач, да и Маннергейм сразу же повел дело к национальному примирению.

Любая победа есть дело удачи, сочетания многих факторов, одним из которых была решительность Маннергейма и германская помощь, но если, следуя российской традиции, искать истоки исторических побед и поражений в художественной литературе, то можно сопоставить два архетипических произведения – «Семеро братьев» Алексиса Киви (СПб.: Лимбус Пресс, Издательство Константина Тублина, 2014) и «Подлиповцы» Федора Решетникова (М.: ГИХЛ, 1956). «Семеро братьев» были опубликованы в 1870 г., а «Подлиповцы» в 1864-м.

В предисловии к «Семерым братьям» доктор философии Элина Кархла называет Алексиса Киви (1834–1872) основоположником реалистического направления и до нынешнего дня самым оригинальным и актуальным писателем Финляндии, а его героев – носителями различных архетипических черт характера.

Их отец, убивший более пятидесяти медведей, был и сам задран одним из них, успев до этого прострелить ему грудь и ножом распороть бок и глотку. То есть в романе с первых страниц начинает звучать тема бесстрашия, свойственного, как принято считать, русской душе, но отнюдь не народнической литературе. Русское народничество в основном оплакивало горькую судьбину крестьянина, а восхищаться его силой и удалью было практически не склонно. Но оплакивать участь семерых братьев при всех невзгодах, которые на них навлекает прежде всего их собственная бесшабашность, невозможно – настолько они бесстрашны и несгибаемы.

Еще мальчишками они сбегают из дома и наслаждаются жизнью в лесу, так что на них устраивают облаву всей деревней во главе с местным начальством. Разумеется, мамаша задает им хорошую лупку, но с них это как с гуся вода. Зато, когда они становятся постарше, приходский пастор через судебного заседателя присылает им строжайший приказ немедленно явиться к кантору учиться грамоте. Уклонистам грозят всевозможные наказания вплоть до деревянной ножной колодки. Братья хотят взяться за ум, всерьез заняться запущенным хозяйством, и, хотя по дороге к кантору ввязываются в драку, все-таки вот уже пятеро из них, сидя за столом, силятся одолеть грамоту, а двое – взрослых парней! – уже стоят в позорном углу, и у них топорщатся волосы «по которым совсем недавно прошлась цепкая рука кантора». Близится вечер, но у них с утра во рту не было маковой росинки, ибо кантор желает «воздействием голода приумножить их рвение к науке». Это напоминает уже Помяловского: сытое брюхо к ученью глухо. Вплоть до манеры обращения: «Поешьте, жеребцы вы дубовые. Жуйте, как козлы в огороде. Но запомните: после этой трапезы вы не получите ни крошки, пока не вдолбите в свои головы азбуку, быки вы твердолобые».

В конце концов взбунтовавшиеся братья удирают через окно, разбив стекло, и домой являются избитыми в новой драке – продолжении предыдущей. И в итоге сдают свое хозяйство в аренду на десять лет с правом получать то-то и то-то, пользоваться тем-то и тем-то (подлиповцы и слов таких не слыхали – «аренда», «договор»…) и переселяются в некое дикое место – Импиваару. Там ставят из подсохших