Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

И все-таки наиболее шедевральна – главка «Казарма», начинающаяся так: «По конституции Финляндия еще при шведах имела и собственную почту, и свою денежную систему. Имела и собственную армию». После чего следует комментарий: «Финляндия была провинцией Швеции, и, как любая провинция страны, была лишена возможности иметь свои деньги, почту или армию. Военные формирования, дислоцировавшиеся в Финляндии и состоявшие из жителей края, являлись частью шведской армии».

Не беда, после живительного слова Снельмана молодые офицеры-финляндцы провозгласили: «Мы превратим казарму в народную школу. Сделаем народным университетом. Солдаты с радостью будут вспоминать казарму»; «Казарма – это наш общий семейный дом. Это наша кафедра. Что для священников церковь, то для нас казарма». Солдаты должны изучить, как наилучшим способом возделывать землю, как сеять и убирать хлеб, как производить молочные продукты и заготавливать лесные плоды, как заниматься ремеслами, как обращаться с женами и детьми, и после окончания службы нести все это в их медвежьи углы – вот кого не хватало подлиповцам: просветившихся солдат. А в Финляндии казарма «умственно и морально поднимала народ, как хорошие дрожжи поднимают тесто».

В главке же «Карокеп» богатый купец Ярвинен, «сладкий король», как его называла вся страна (подобного персонажа комментатору обнаружить не удалось), выросший из мелкого уличного торговца сластями и теперь способный пожертвовать сто тысяч марок на здание театра и местную газету, рассказал историю несуществовавшего страшного разбойника и душегуба, в результате религиозного переворота сделавшегося мультимиллионером-благотворителем и пламенным оратором, напоминающим, видимо, самого Григория Петрова.

Не могу не упомянуть забавную филиппику Петрова против увлечения молодых финнов новомодным футболом, однако в «Стране белых лилий» есть и поистине поэтические места, и можно только порадоваться, что в тех странах, в которых фактографическая сторона этого гимна не вызывает сомнений – в Болгарии, в Югославии, в Турции, – она переиздается вновь и вновь. Ибо Петров создал воодушевляющий миф, как пишут в послесловии Пекка Кауппала и Марина Витухновская: «Этот образ, как и другие образы и события, которые мы встречаем в книге, слагаются в яркую, убедительную, вдохновляющую картину. Картину подъема нации и воплощения мечты целого народа в быль».

Дело мифа – дарить надежду. Но мирить стремление крепнущей Финляндии к независимости и стремление Российской империи сохранить свою территориальную целостность – для этого требовалось прежде всего понимание интересов друг друга. Имперской власти следовало понять, что стремление Финляндии к национальной независимости не просто прихоть смутьянов и властолюбцев, но глубокая экзистенциальная потребность людей ощущать себя частью чего-то прекрасного и хотя бы потенциально бессмертного – для большинства людей это их идеализированная нация (национализм – светская религия). Либеральной же оппозиции следовало понять, что страх перед полной независимостью Финляндии вовсе не страх перед ее военной силой (Финляндия слишком маленькая, чтобы представлять опасность для России, повторял Г. Петров), а опасение запустить цепную реакцию распада, невозможную без нескончаемых войн (что мы сегодня и наблюдаем). К тому же и маленькая страна может заключить союз с могущественными державами, как минимум допустить их на свою территорию (что мы сегодня тоже наблюдаем). Не говоря уже о том, что на территории Финляндии находили приют всевозможные радикалы, включая террористов.

Требовалась очень умная и осторожная политика, чтобы примирить жажду национального самоопределения с желанием сохранить территориальную целостность империи.

Если только такая задача вообще была выполнима. Очень сомнительно, чтобы империя могла явить миру объединяющую грезу, которая бы перевесила социалистические и националистические фантазии. Такой грезы нет и поныне, а ни правящая элита России, ни либеральная оппозиция, похоже, даже и не понимали необходимости такой мечты, если судить по «Стране белых лилий» и по книге М. Витухновской «Финский суд vs “черная сотня”»: расследование убийства Михаила Герценштейна и суд над его убийцами (1906–1909)» (СПб., 2015).

Имя Герценштейна я узнал много лет назад, когда печальные родственные обязанности занесли меня на зеленогорское кладбище, что на Карельском перешейке, и там на самом краю над оврагом за жалкими советскими оградками высилась высокая стела, или широкий обелиск, явно из какой-то другой вселенной: в круглой нише поясная скульптура Скорби держала в руках запрокинутую голову со сколотым лицом. «Михаил Яковлевич Герценштейн», прочел я на стеле.

Брокгауз и Ефрон сообщали о нем малоромантические сведения: экономист, профессор, гласный московской городской думы, труды об ипотечном и поземельном кредите, о государственном страховании, об аграрном вопросе и национализации земли…

Теперь-то я понимаю, что за аграрные вопросы, а особенно за ответы вполне можно и убить, но в тогдашней тихой заводи от Калининграда до Владивостока убийство Герценштейна показалось мне проявлением не столько злобы, сколько идиотизма, как ни трудно их различить, эти взаимные стимуляторы. Только через много лет в «Красном колесе» я разглядел признаки морального негодования в словах одного из персонажей: какое отчуждение от страны нужно иметь, чтобы назвать поджоги помещичьих усадеб иллюминациями, типа того. Такое вроде бы уподобление Герценштейн употребил в своей думской речи.

И вот целых двести страниц о его убийстве.

Если совсем коротко, Герценштейн был депутатом Государственной думы от кадетской партии и совсем не радикалом, он как раз призывал более пылких коллег действовать в рамках законности и реалистичности. «Далеко не боец по натуре» (П. Н. Милюков); «Принадлежит к самой умеренной группе кадетов» (из справки секретной полиции). К необходимости «принудительного отчуждения» земли в пользу крестьянства он пришел чисто логическим путем, еще и «предостерегая правительство от стихийного крестьянского бунта»: «Вы хотите, чтобы зарево охватило целый ряд губерний?! Мало вам разве опыта майских иллюминаций прошлого года, когда в Саратовской губернии чуть ли не в один день погибло 150 усадеб?! Нельзя теперь предлагать меры, рассчитанные на продолжительный срок, необходима экстренная мера, а принудительное отчуждение и есть экстренная мера!»

Профессорская внешность, профессорская седеющая бородка, ни малейшей аффектации, и только изредка вспыхивают публицистические молнии, вспоминал Милюков. «И никому не известный депутат возвращается с кафедры, зажегши в сердцах одних – неискоренимую ненависть, в сердцах других – горячую любовь. Ему не простят “иллюминации” те, для кого в этом слове, вырвавшемся у депутата, воплотился корень зла, источник всех бедствий. Как дикарь считает доктора – причиной болезни»; «Вот он, провокатор, и к тому же еврей, вот он, смутьян, анархист и все что угодно…» К слову сказать, Герценштейн крестился в православие, чтобы жениться на русской женщине, как раз довольно радикальной, отведавшей даже тюрьмы и ссылки.

И вот 18 июля 1906 года во время его прогулки с семьей в Териоках (русифицированное название нынешнего Зеленогорска) в Герценштейна дважды выстрелили. Одной пулей был убит он, второй ранена в предплечье его дочь.

Перевезти тело в Петербург