Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

эмоциональных побуждений, а следует учитывать реальные возможности, интересы нации и соображения безопасности государства. Министр уверял, что Финляндия будет уважать подписанный ею в Тарту мирный договор с Советской республикой».

Автор, правда, только упоминает «закулисную возню, которую вели дипломаты, разведки разных стран, тайные и легальные организации русских белоэмигрантов, разные карельские общества, финансовые тузы и государственные мужи». Но показывает и финские демонстрации под лозунгом «Руки прочь от Советской Карелии!». Упоминает и о том, что социал-демократические газеты, хоть и не питали нежных чувств к Советской Карелии, в то же время не одобряли и военного вмешательства в ее внутренние дела. «Зато правые газеты были настроены воинственно и трубили о сплошных победах. Они уже овладели почти всей Мурманской железной дорогой и окружили Петрозаводск». И в газетной войне большевики вроде бы уступали белым – «им явно не хватало воображения».

Ну, их классовую пропаганду мы и сами помним. Ясное дело, она никак не могла обольстить почти неграмотных крестьян и крестьянок с их именами Оссиппа, Мийтрей, Васселей, Онтиппа, Иро, Маланиэ, Наталиэ, Ёвкениэ…

Судьба каждого из них настолько неповторима, что становится ясно: научная история как история людей заведомо невозможна. Отдаленным намеком на нее может служить разве что хорошая историческая проза.

«Водораздел» Н. Якколы (Петрозаводск, 1972) в еще большей степени погружен в историю повседневности, будничного выживания, где, впрочем, находится место и радостям, и дружбам, и влюбленностям. Война, революция для крестьян – природные катастрофы вроде засух или заморозков, а пропагандистские штампы – гнет, независимость, братский народ, цивилизация, демократия, санитарный кордон против большевизма – бессмысленные звукосочетания. Необразованных людей трудно пленить абстракциями, это удел интеллигенции. Вот если бы кто-то пришел к ним не с лозунгами, а с хлебом…

«Они хорошо знали, когда созреет хлеб и его можно убирать, сколько бревен можно погрузить на панкореги (сани-волокуши. – А. М.), когда лучше всего ловится рыба, – но что такое революция, как власть от одного класса переходит к другому, они представляли смутно. Их мышление было конкретным, предметным, как у детей или первобытных людей. Чтобы освоить новое, они должны были сами испытать его, попробовать. Разобраться в запутанной обстановке того переломного времени, в перекрестных волнах быстро сменяющихся событий они были не в состоянии».

Зато они знали, как спасаться от этих событий: никому не верить и всегда держать дома ступу, чтобы приправлять обед толченой сосновой корой.

«В течение многих веков беломорские карелы жили как бы между двух огней: с одной стороны – гнет русского царизма, с другой – постоянная угроза нападения с запада. Выросшие среди девственной природы, на берегах бесчисленных озер и рек, не страшившиеся ни лютой стужи, ни тяжелого труда, миролюбивые земледельцы, корчевавшие в таежных дебрях свои поля, бесстрашные охотники, ходившие один на один на медведя, балагуры, всегда готовые пошутить и откликнуться на шутку, сказители и рунопевцы, мечтавшие в своих легендах и песнях о лучшей жизни, – они научились быть хитрыми, когда имели дело с царскими чиновниками, приходившими выколачивать из них подати, или с незваными гостями, пожаловавшими из-за границы. И как иначе этот маленький народ мог устоять перед теми, кто был сильнее и могущественнее? Так было и теперь».

Этот «вид снизу» раскрывает только будничную сторону истории, зато он убедительно показывает, как любой гарнизон, расположившийся в нищей деревне, неизбежно будет порождать вражду. Поскольку солдаты сами живут впроголодь, они неизбежно начнут отнимать продовольствие у крестьян, которые и без того живут под дамокловым мечом голодной смерти, начнут глушить рыбу, оставляя без оной местное население, станут реквизировать лошадей для военных нужд, а какой-то человек с ружьем, да и не один, захочет притиснуть местную девушку…

К тому же солдатам скоро надоедает деревенская нищета и скука, да еще и нависающая опасность, они начинают вспоминать, что они добровольцы, значит, и уйти могут добровольно, а при попытке их остановить с оружием в руках готовы и сами взяться за оружие…

Эта чистая власть земли, быта настолько убедительная, что начинаешь сомневаться, существует ли еще и власть мечты, которая и привела в Карелию добровольческие отряды.

В романе так много событий и почти лишенных физического облика персонажей, что понемногу начинаешь путаться, кто из них Ховатта, а кто Теппана, кто Доариэ, а кто Иро, и кто за кого и почему в этом клубке: финны красные, пуникки, и финны белые, лахтари, англичане и немцы, русские белые и русские красные…

Вот эту путаницу и распутывает монография М. Витухновской и А. Осипова «В пучине гражданской войны: карелы в поисках стратегий выживания. 1917–1922» (М.; СПб., 2021).

Это настоящее историческое исследование: перечень источников на трех языках занимает двадцать страниц мелким шрифтом. Пересказать книгу невозможно, поскольку историческая наука и занимается главным образом уточнением подробностей: «Переход на микроуровень – это характерная черта современной историографии. Этот подход может, однако, рассматриваться не только в географическом ключе: он предполагает и обращение к персоналиям».

Да, в книге имеются и яркие биографические зарисовки – найдись у карел свой Шолохов или Артем Веселый, и мы имели бы еще один потрясающий эпос. В котором снова было бы невозможно разделение на правых и виноватых, на трудящиеся массы и эксплуататоров, к борьбе между которыми и сводилась марксистская трактовка гражданской войны.

«Уже совершенно ясно, что в ожесточенных битвах участвовали не две (красные и белые) и даже не три (те же и зеленые), а гораздо больше разнообразных сил, каждая из которых должна быть пристально изучена».

«Тенденция последних лет, которой придерживаются и авторы этих строк, – это погружение в историю национального движения на уровне отдельных волостей и деревень; введение в научный оборот, помимо общегубернских, материалов волостных и уездных исполкомов, военревкомов и парткомов, позволяющих понять, какие процессы шли в каждой деревне или волости».

И здесь наконец-то становится ясна привлекательность марксизма: его примитивное разделение бесконечно сложного организма на несуществующие классы – идеальное средство для расчеловечивания противника, которому приписываются исключительно корыстные мотивы, – крестьянское восстание против реквизиций и мобилизаций непременно превращается в кулацкое, романтическая мечта об освобождении «братского народа» непременно предстает буржуазной авантюрой. Марксизм мешает понимать мир, но помогает его переделывать, то есть разрушать.

Здесь самое время оговориться, что эпитет «романтический» в политике далеко не комплимент. Романтизм, ставящий на первое место красоту, а не пользу, в искусстве, в науке часто приносит выдающиеся плоды, и финский культурный романтизм во второй половине XIX века произвел на свет самое настоящее «финское чудо» в архитектуре, в живописи, в музыке и даже в экономике. И тем более в фольклористике. До какой степени «Калевала» была открыта, а до какой воссоздана, можно обсуждать, но невозможно оспаривать, что именно