Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

после Тартуского мирного договора 1921 г. остался в Финляндии, не воспользовавшись амнистией, а родители вернулись обратно в Советскую Россию, где 21 августа и родилась Унелма. Симо и при большевиках с участием всех детей сумел восстановить хозяйство, но во время коллективизации не только сам отказался вступить в колхоз, но и публично доказывал, что сельское хозяйство не может быть коллективным. В результате в 1931 г. семью Конкка раскулачили, отца и мать с детьми Урхо и Унелмой выслали в Сибирь. К счастью, после двух лет ссылки матери с детьми разрешили вернуться из Сибири, но ехать пришлось не домой, так как родной дом был конфискован, а в Карелию в село Ругозеро, где старшая сестра Унелмы Хилма работала учителем. Отца же, наоборот, из Западной Сибири сослали еще дальше на восток, где он и умер в 1933 г.

Затем Хилму перевели учительствовать в село Реболы, там Унелма окончила седьмой класс, а в 1936 г. перебралась в Петрозаводск, где после рабфака поступила в Педагогический институт. В 1939 г. в связи с советского-финской войной учебу пришлось прервать, а 1940-м она продолжила образование в Карело-Финском университете, преобразованном из Педагогического института. Годы войны провела в Удмуртии, работала в подсобном хозяйстве Ижевского оружейного завода, так что Петрозаводский университет окончила только в 1946-м. Затем преподавала русский язык и литературу в Тарту, в карельском поселке Ухта, а после аспирантуры по фольклористике в Институте мировой литературы двадцать лет проработала в Институте языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР, где в 1966 г. защитила кандидатскую диссертацию «Карельская сатирическая сказка», впоследствии переработанную в монографию.

У. Конкка опубликовала также два тома карельских сказок, записанных на местных говорах, что превращает их в источники изучения карельского языка. Унелма Конкка была настоящим продолжателем дела Лённрота, занималась собиранием фольклорного и этнографического материала в различных районах Карелии, а в 1975 г. подготовила к печати книгу о причитаниях «Поэзия печали. Карельские обрядовые плачи». Работа получила высокую оценку ведущих российских фольклористов Путилова и Чистова и была рекомендована в качестве докторской диссертации, но по идеологическим мотивам (видимо, в причитаниях по умершим не хватило классового протеста) была зарублена и вышла через десять лет в Финляндии с заменой «Поэзии печали» на «Вечную печаль», а на русском языке лишь в 1992-м – после краха исторического материализма.

В России нужно жить долго.

В довершение Унелма Конкка получила известность в качестве поэта и прозаика, пишущего на финском языке под псевдонимом Катри Корвела. Ее муж Пекка Пертту и сын Арви Пертту тоже писатели. Так что ингерманландский крестьянин-книгочей Симо Конкка породил целую писательскую династию, начиная с Юхани Конкка, которого я уже упоминал.

Его «Огни Петербурга» – не претендующий на стилистическую изысканность бесхитростный рассказ о предреволюционном пригородном детстве: простые радости и горести, сельскохозяйственные труды, первые наивные влюбленности, романтические и не очень… Если не знать, чем дело обернется, можно и не расслышать раскатов приближающегося извержения: то отец в Петропавловской крепости вполголоса сообщает, что похоронены в соборе величайшие угнетатели, а в казематах томились благороднейшие люди России, то на Токсовских высотах начинают строить огневые точки с амбразурами, направленными на Финляндию (уже тогда опасались, что территорией Финляндии воспользуется Германия), то мальчишку в училище дразнят чухной, то старшее поколение сердится на младшее, охотно заигрывающее с русскими девушками и парнями; вот уже юный активист ведет агитацию против большевиков во время выборов в Учредительное собрание – они, дескать, всех заставят жить в одном бараке и есть из общей лохани…

А вот вчерашний воришка заделался грозным чекистом, и большевики уже целыми группами расстреливают каких-то несчастных в траншеях, приготовленных для отражения немцев, и трупы закапывают так небрежно, что лисы растаскивают части тел по всем окрестностям, и народ начинает ждать избавителей-финнов – ведь большевики так слабы! Мать героя-рассказчика даже одевается по-праздничному, чтобы их встретить. А отец, скрываясь от ареста, сочиняет, путая русские и латинские буквы, грандиозный национальный проект, обращенный к «Его Высокому Величеству, Доблестному Королю Финляндии»: «Финской армии не составит труда занять Ингерманландию и Петербург. Девяносто процентов ингерманландских мужчин вольются в ряды наступающей армии. То же самое сделают мужчины Восточной Карелии, Олонца и Беломорской Карелии. Финляндия, Ингерманландия, Олонец и Восточная Карелия образуют федеративное государство, к которому может присоединиться и Эстония». Петербургу, оказавшемуся в центре нового государства, можно будет придать статус вольного города; русских в нем из-за голода осталось меньше миллиона, постепенно они будут растворены в европейском населении…

Такие Нью-Васюки крестьянин-книгочей сочиняет, прячась в подполье. Опасность смут заключается еще и в том, что они вынуждают невежественную массу браться за решение мировых вопросов. Образованный учитель противопоставляет этой грезе более умеренную, хотя, к сожалению, тоже не осуществившуюся: «Твоя программа полностью фантастична и, более того, не нужна. У нас нет никаких оснований надеяться, что Финляндия завладеет Ингерманландией. Как и ты, я верю в скорое падение советской власти и в то, что тогда наступит та самая великая демократия, которой мы так сильно радовались после Февральской революции. Пусть Финляндия держится за свою независимость, ничего не имею против. Но я считаю, что нам, ингерманландцам, лучше быть с великой и богатой Россией, чем с маленькой и бедной Финляндией».

Тогда Россия еще казалась богатой, но не было таких крепостей, которых не могли бы взять большевики.

А счастье, казалось, было так возможно!

«Малые народы, – продолжает учитель, – на протяжении всей истории растворялись в больших, и так будет продолжаться до тех пор, пока на земле не останется два-три больших народа. И чем быстрее обрусеют ингерманландские финны, тем лучше для них. Упершись в свою финскость, они немногое приобретут в будущей демократической России, а если обрусеют, то смогут занять высшие места как в управленческой, так и в культурной сфере».

И какая же греза взяла верх – ассимиляторская или сепаратистская? Никакая. Вернее, ассимиляция в конце концов произошла, но даже призрачные зародыши сепаратизма советская власть выжигала с такой свирепостью, что о высших руководящих местах не приходилось и мечтать – думать приходилось уже о физическом выживании.

Отцу-утописту и в Финляндии умные люди посоветовали никому не показывать свой прожект, тем более что короля в Финляндии не оказалось, а был всего лишь президент. А послужив поваром в ингерманландском полку, мечтатель и вовсе осознал, что воюет не за идеал, а всего лишь за меньшее зло, даже и для русских: «Образ правления в Финляндии – далеко не самый лучший в мире, да и вообще нет в мире самого лучшего правительства, даже и не пытайся искать такое. Но в Финляндии не сажают в тюрьму без причины, а особенно по таким ничтожным поводам, как здесь. Там не надо бояться, что однажды ночью придут и именем правительства конфискуют хлеб, картошку и скот, хотя, конечно, и там есть бедность и нищета, и несправедливости творятся».

Но чтобы примкнуть к меньшему злу,