Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Тем не менее убийство начала расследовать местная финская полиция. И вот тут-то началось самое поразительное. Пересказать это невозможно, это нужно прочесть – драгоценны воистину художественные подробности.

Итог же оказался лично для меня довольно неожиданным. Меня поразило, что Союз русского народа (СРН) нанимал для убийства политических противников совершенных обормотов, которые не соблюдали никакой конспирации, болтали, бахвалились, мелькали, так что разыскать их не стоило никакого труда. Но еще больше меня поразило, насколько откровенно высокие государственные чины препятствовали расследованию, иногда сочувствуя убийцам, а иногда опасаясь, что нити потянутся слишком высоко. Рассказ об этом крайне занимателен и очень грустен: бесчисленные циничные проволочки, беснования в печати и в суде: «Р-рус-с-ских патриотов выдают на не зависящий от России суд ее врагов! Кто в стране хозяин?!»

И после трехлетней мороки высочайшее помилование.

Это было хуже, чем преступление, это была ошибка. Поводов для общественного негодования этот процесс дал множество, но принес ли он хоть какую-то пользу государству, точнее, власти? Или хотя бы конкретно императору?

Император пренебрег одним из важнейших уроков Макиавелли: не наноси малых обид, ибо за них мстят, как за большие; если хочешь обидеть, обижай так, чтобы тебе уже не могли ответить. А государь либеральную общественность в очередной раз больно унизил, но возможностей мстить отнять не сумел. Чем она и пользовалась до самой революции, во время которой черносотенцы монархию никак не защитили. Так и надо ли было нести репутационные потери ради таких никчемных союзников? Я говорю не о морали, а о целесообразности.

Это вопрос принципиальный: можно ли было сохранить монархию, опираясь на фашистов? Настоящих фашистов, а не шутов из СРН, способных только громить безоружных и беспомощных да стрелять в спину божьим коровкам вроде Герценштейна. Опыт Муссолини показывает, что да, можно, только в этом случае монарх делается декоративной фигурой при реальном фашистском лидере.

Если только он сам не сделается таким лидером. С собственными чернорубашечниками либо коричневорубашечниками, осуществляющими внеправовой террор, а потому свободными от законодательных ограничений, которым непременно должны подлежать полиция и армия. Если бы даже у Николая хватило ума и решимости на введение такой опричнины, это наверняка бы возмутило легитимные государственные органы: как бы императору не пришлось начать с террора в рядах собственных сторонников.

Все это интересная тема для альтернативной истории, но в ту пору еще ни одна европейская страна не дозрела до фашизма. Нужно было пройти через остервенение Первой мировой и воочию увидеть беспримерный цинизм и безжалостность врага, чтобы решиться на сопоставимые цинизм и безжалостность.

Пуститься на такое первыми могли только революционеры. В полном соответствии с пророчеством Ницше: придя к власти, революционеры установят неслыханную диктатуру, ибо они лучше всех знают, как только и можно справиться с такими, как они.

Между молотами и наковальнями

Роман Антти Тимонена «Мы – карелы» (Петрозаводск, 1972) старается разглядеть историю Гражданской войны в Карелии глазами «маленького человека», затянутого в эту мясорубку: «Сперва пришли финны, это были белые. Потом – свои, карелы. Они называли себя красными, но были в английских мундирах. Потом приходили русские, тоже белые. Потом опять пришли финны, теперь уже красные. За ними – снова белые финны, затем русские, но уже красные русские. Теперь в их деревне стояли солдаты Ухтинского правительства. Говорят, что они не красные и не белые. А кто они, поди знай…» И пока автор смотрит на сражения, мобилизации, экспроприации и казни глазами рядового участника, никаких движущих исторических сил не разглядеть – для этого ему приходится делать публицистические отступления.

«Уже в 1895 году в Финляндии, входившей еще в состав Российской империи, буржуазно-националистические круги приступили к разработке программы действий в отношении Восточной Карелии. В ней говорилось о важности духовного воссоединения Олонецкой и Беломорской Карелии с Финляндией».

И как в романе на попытки военного воссоединения реагируют простые люди?

«Что народу надо? Народ хочет жить в покое, пахать землицу и ждать, что ему бог пошлет. Обещать-то все мастера. Хлеб народу все обещали. Ухтинское правительство обещало. Финны обещали. Большевики тоже обещали. Юрки твердо знал, что их, карел, никто раньше не кормил и кормить не будет. Наоборот, все норовят что-нибудь отобрать».

Похоже, кто сумел бы накормить, тот и покорил бы несчастных крестьян, постоянно пребывающих на грани голодной смерти. И все «освободители» это понимали, однако накормить собственную армию им не удавалось, не отнимая последние крохи у местного населения в обмен на обещания светлого будущего.

Автор понимает интересы великих и малых держав: «К карельским и финским красногвардейцам у англичан было иное отношение, чем к русским: они стремились использовать карел и финнов для изгнания из Карелии засевших в приграничье белофиннов, так как за спиной белофиннов были немцы».

«А стариков тревожило одно – лишь бы в их деревне сохранился мир. Оружия у них ни у кого не было. Да и не нужно оно: оружием мира не добудешь. О том, что творится в мире, они знали мало и о политике судили своим умом. Самая большая опасность идет из Финляндии. Оттуда вся эта смута берет начало – так считали старики. Кабы перестали белофинны “освобождать” Карелию, настал бы мир, и карелы могли бы жить, как им хочется. Так и все эти войны, что велись в последние годы в этих краях, были с белофиннами, пришедшими оттуда, из-за границы. С ними воевали и англичане, и белые русские, и красные русские, и карелы, и красные финны тоже с ними воевали. Так что чем меньше будет проходить через деревню людей, идущих из Финляндии либо в Финляндию, тем спокойнее будет в деревне».

Так, возможно, и считали простые люди, привыкшие доверять только собственным глазам, хотя устранение «финского фактора» войну между красными и белыми, естественно, не прекратило бы, и в заслугу Тимонену нужно поставить то, что в глубоко советское время он не изображал белофиннов уродами и садистами. Их вожаки верят в свое дело и готовы за него ставить жизнь на карту, а один из них даже застрелился, когда по Тартускому договору Финляндия уступила Карелию Советской России. А многие и тогда не смирились.

«Говорили, что если правительство Финляндии собирается сидеть сложа руки, то пусть себе сидит, найдутся силы, способные поднять в Восточной Карелии народ на борьбу и оказать ему необходимую помощь. Позицию финляндских официальных властей изложил в своей речи на празднике какой-то министр, сказав, что сама по себе идея освобождения братьев-соплеменников прекрасна, но что в политике нельзя исходить лишь из