Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

бревен новую избу пять на шесть саженей, с печью-каменкой и стойлом для лошади, половина пола земляная, покрытая хвоей, половина из крепких досок. Осенью они в большом количестве добывают зайцев, лисиц и волков, зимой с рогатинами и ружьями охотятся на медведей, а потом возвращаются с ношей домой и смазывают раны смесью из вина, соли, пороха и серы, сверху покрывая еще и смолой.

А потом, подвыпив собственноручно сваренного пива, парятся, раскалив каменку, а затем, затеяв возню, сжигают свой новый дом и буквально голыми, пробившись через стаю волков, еле живыми добегают до жилья.

Их приключения можно пересказывать долго, но итог у них один: умелые, сильные, бесстрашные, они ухитряются выбраться из самых опасных переделок, в которые попадают из-за собственной удали (дури). И постепенно берутся за ум.

«Трудолюбие – источник счастья, и братья трудились не покладая рук; поля непрерывно расширялись, год от года прибывало хлеба в закромах, коней в конюшне, скотины в хлеву».

Все братья, кроме одного, переженились и навсегда отказались от «губительной водки» – кроме того же закоренелого холостяка, приютившегося в доме старшего брата. Он единственный остался непутевым и несчастным, но после попытки самоубийства и он обрел какую-то гармонию.

А младший брат Эро сделался «умным, деловитым» яхтфогтом – чиновником, обязанным организовывать облавы на медведей и волков. При этом не забывал и хозяйство: «у него в доме никто не смел мешкать».

А по воскресным дням он читал газету, куда иногда и сам отправлял дельные корреспонденции.

«Родина уже не была для него неопределенной частицей неопределенного мира, без малейшего представления, где она и какая. Он знал теперь, где находится эта страна, этот дорогой сердцу уголок земли, где живет, творит и борется народ Суоми и где покоятся кости его предков. Он знал ее границы, ее моря и таинственно улыбающиеся озера, ее поросшие соснами горные кряжи, которые частоколами бегут вдаль. Весь облик нашей родины, ее ласковый материнский взгляд навсегда запечатлелись в его сердце. И все это родило в нем страстное желание трудиться на благо и счастье нашей страны. Его благородными и неутомимыми стараниями в приходе была построена народная школа, одна из первых в Суоми. Благодаря его же заботам здесь появились и некоторые другие полезные учреждения. Помимо этих хлопот и хозяйственных дел, предметом его особого внимания был еще старший сын, которого он решил сделать образованным человеком».

«Тут и конец моей повести. Я рассказал о семерых братьях в дремучих лесах Суоми. Что еще сказать об их жизни? Мирно текла она, приближаясь к пышному полудню, и мирно склонилась потом к тихому вечеру, но еще много-много раз до того успело свершить свой круг золотое солнце».

Мыслимое ли дело, чтобы российское народолюбие позволило себе завершиться такой идиллией?

Наверняка и в Финляндии хватало и безысходной бедности, и несправедливости, и просто внесоциальных неустранимых ударов судьбы, – у того же Вяйнё Линна в романе «Здесь, под Северной звездой» всего этого выше головы. Именно несправедливость приводит одного из героев к красным и подводит под белый террор.

Финский нобелиат Франс Силланпяя в романе 1919 г. «Праведная бедность» (М.: Худож. лит., 1964) рисует еще более печальную картину.

Герой романа – нищий, глупый, некрасивый мужичонка, ютящийся в чужой развалюхе с распутной, ленивой, вороватой женой и недокормленными детишками, у старшего из которых другой отец. Он и не подозревает, что какие-то годы его жизни – это годы угнетения (Финляндии Россией), ибо крепкие хозяева все больше заплывали жиром, да и господа не тощали. Зато начали открываться школы, где бледные учителя со слезами на глазах рассказывали о страданиях «родной страны». Мужичонка уверен, что это, как и все на свете, затевается только для того, чтобы выманить у него из кармана последнюю монетку. И на митингах он тоже кричит что-то свое – вроде бы против богатых, но на самом деле против всех, кто всегда не обращал на него внимания, кто был уверен в себе, которых среди бедных тоже хватало. К рабочему движению, где распоряжаются тоже господа в крахмальных воротничках, он не испытывает никакой симпатии. Он даже убежден, что эти крахмальные воротнички тоже стараются для своего кармана, но, поскольку он все время выкрикивает что-то резкое, его начинают считать демократом и даже радикалом.

Когда в России свалили царя, все старались показать, что они целиком за единство империи и даже целовались в знак своей преданности, но появление большевиков напугало, все шире начали расходиться разговоры о независимости. И разговоры о том, что хорошо бы и нам пощипать толстопузых. Где-то схлестнулись Красная гвардия и лахтари (мясники, кличка белых) – это было несерьезно, как и все, что не касалось его ближайшим образом. Он только занимался реквизицией оружия и продовольствия – это и без войны давно пора было сделать. Чтобы он мог смело войти в те дома, куда его прежде не допускали дальше прихожей. И чтобы каждый день есть картофельную похлебку, закусывая хлебом с маслом.

Только с приходом белых, которых он теперь даже мысленно не смел назвать лахтарями, он узнал, что это была Освободительная война с русскими, которых он не видел ни разу в жизни. До него наконец доходит, что он снова, как и всегда, сделал что-то не то и не вовремя. И когда ему перед заранее выкопанной могилой здоровые красивые парни приказывают раздеться, он стыдится своих драных подштанников. И покорно ступает в шерстяных носках в лужу крови, натекшую из других расстрелянных.

Грустно на этом свете, господа. Так имел ли право Алексис Киви обойти жестокость и скуку жизни?

Вот Решетников не обошел.

И сама его деревня Подлипная очень непривлекательна на вид, и местность тоже непривлекательна, хоть зимой, хоть летом. «Летом досадно становится, как посмотришь на поля: земля кое-как вспахана, кое-где на засохших кочках видится травка, да разве две-три лошади шатаются по полю, да и то недолго: они идут в лес, там больше травы. “Пробовали, – сказывают подлиповцы, – уж как вспахивали землю: и поздно, и рано, да проку нет. Вспахаешь, – стужа настанет либо дождь, потом жара: все окоченеет, а там дождь, иней, снег… Пробовали и за хлебушком ходить, да все не в толк: только начинает созревать хлеб, – баско! вдруг дожди, заморозки, снег… Поплачешь, погорюешь, да и скосишь травку божью, измелешь и ешь так с горячей водой, либо настоящей мучки смешаешь али коры осиновой, либо липовой наскоблишь…” Зимой частые ветры да вьюги по полю, снега большие до пол-окон заметают домики, а которые ниже, то и до крыш, а дороги и след простыл».

Кажется, что половина