Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

нужно сначала выбраться из когтей большего. Освобождение матери из лагеря, переход границы в промокшей и леденеющей одежде, бегство от патрулей под выстрелами – это целая приключенческая повесть. Не только увлекательная, как всякая история, в которой стоят на кону человеческие судьбы, но и грустная. Ибо очень уж правдивая. И с концом не таким уж хорошим: уже в Финляндии умирает от простуды маленькая сестренка рассказчика.

Который тут же спешит вступить в Северо-Ингерманландский полк, чтобы вернуться домой освободителем.

Боевые стычки с красными полностью дегероизированы, война выглядит опасной тягомотиной и бестолковщиной. На эти наскоки красные отвечают сожжением приграничных ингерманландских деревень, так что освободители, судя по всему, причиняют гораздо больший ущерб освобождаемым, чем их угнетателям.

Через несколько лет рассказчик еще раз нелегально пробирается через границу к родным и находит их в нужде, граничащей с нищетой. За эти годы вольнодумец отец уверовал в Бога и стал изъясняться проповедями, а старшие брат и сестра уверовали в социализм, изъясняются лозунгами и угрожают сдать брата органам – все это очень схематично и отдает агитпропом. Столетней давности зарисовки Лённрота выглядят гораздо более достоверными.

Он не романтизирует крестьян и рыбаков, с которыми ему приходится встречаться, но всегда подчеркивает их, при всей их бедности, гостеприимство и щедрость: отказываются брать плату за угощение. Но если на плате настоять, выглядят довольными. Жилища их очень чистые, даже если топятся по-черному, стены выскоблены до высоты человеческого роста, но украсить свой быт им нечем, кроме слов. Только в их рунах и появляется золото. Сват, отправляясь с женихом в дорогу, обыденное, казалось бы, дело, читает:

Дева Каве, дух природы,

Ты, хозяйка золотая,

ткань из золота сотки мне,

пелену создай из меди.

Лённрота и возмущали покушения на право людей говорить и творить на собственном языке.

«Для финнов побережье Руйя примечательно тем, что там кроме лопарей и норвежцев проживает примерно четыре тысячи человек, для которых финский является родным языком и которые, по всей вероятности, еще надолго сохранят его, несмотря на то что многие, даже просвещенные норвежские священники, усиленно пытаются заставить их читать по-норвежски. Сколько же еще веков должно пройти на земле, чтобы человек в своем культурном развитии достиг не только понимания того, чтобы считать свой родной язык самым лучшим, но чтобы признал и за другими народами такое же право и ни уговорами, ни силой не пытался бы заставлять их менять свой язык на чужой. Я осмеливаюсь также обратиться особо к норвежским священникам с вопросом, почему именно сейчас, когда они рьяно взялись за обучение лопарей закону божьему на их родном языке, по отношению к финнам поддерживается иной порядок? Только ли потому, что численность лопарей вдвое больше? Это не довод – и у слабого должны быть права, тому учат закон и евангелие. А может, причиной является их собственное нежелание учиться финскому, коли уж они владеют норвежским и лопарским? И это не причина, потому что четверо – восемь образованных попов конечно же с меньшими затратами труда и времени научатся говорить и читать на чужом языке, нежели это смогут сделать четыре тысячи необразованных простолюдинов. Или, может быть, норвежский язык приятней для слуха Господа, чем финский? <…>

Но зачем обращаться к высокообразованным священнослужителям Норвегии, когда тот же вопрос об обучении лопарей закону божьему и еще множество других вопросов можно было бы задать нашим попам. Мы привыкли жаловаться на то, что во время шведского насилия наш родный язык был притеснен, и тем не менее, как только посредством реформации освободились от латыни, очень скоро были раздобыты для народа и Библия, и прочие священные книги на финском языке. Если не что иное, то хотя бы чувство признательности за свершившуюся справедливость, выпавшую на нашу долю, должно было бы обязать нас признать и за лопарями такое же право. Но в действительности все произошло иначе. <…>

Примечательно то, насколько безуспешны и противоестественны предпринимавшиеся попытки отчуждения народа от его родного языка. Уже около ста лет – то ли умышленно, то ли, как хотелось бы верить, от полного неведения – относящихся к Финляндии лопарей пытались превратить в финнов, но не продвинулись в этом дальше того, что лопари Инари, коверкая язык, говорят по-фински, исключая детей и жителей деревень верховья Паатсйоки, не достигших даже такого умения. <…> Выше я говорил о несправедливом отношении наших предков к лопарям, добавлю лишь, что если бы кому-нибудь в будущем пришло в голову отлучить нас от родного языка, то это следовало бы считать справедливым наказанием детей за дурные поступки отцов».

А вот что Лённрот пишет о вепсах.

«Из тысяч форм забвения вряд ли найдется нечто более тяжело и угнетающе действующее на мои мысли, чем исчезновение, а подчас и полное забвение языка под воздействием другого. Подобное исчезновение языка – редкое явление, и тем ощутимее его значимость. Обычно происходит так, что язык малочисленной группы людей, территория которого со всех сторон окружена иноязычным народом, постепенно исчезает под воздействием языка последнего. Так же происходит на осеннем озере: его берега и мелкие заливы замерзают раньше, затем лед постепенно охватывает все большее пространство, а через некоторое время сковывает все озеро. И наоборот, существуют примеры, показывающие, что язык меньшинства в окружении других языков может просуществовать длительное время, поскольку ни один из соседних языков не обладает достаточной силой, чтобы вытеснить его.

Кроме того, отсутствие письменности и официального использования языка ускоряет его гибель, подобно тому как отсутствие фундамента и угловых камней сказывается на прочности дома. Основу языка составляет литература, которая способствует его длительному сохранению, и если она не сумеет предотвратить исчезновения языка, то все же сохранит в себе его прекрасные приметы. Так обстоит дело с греческим, латынью, санскритом и другими древними языками, все еще живущими в литературе, хотя сами они уже давным-давно канули в Лету. О том, как литература упрямо стремится сберечь язык от поглощения его другими, наглядно свидетельствуют продолжительная борьба между латынью и итальянским языком, имевшая место в средневековье, а также нынешнее хитроумное правописание во французском и английском языках, которое представляет собой в основном не что иное, как своего рода консервативность литературы».

Но вряд ли Лённрот мог предвидеть, что борьба за языки может дойти до кровавых столкновений.

Два памятника

«Мемуары» Карла Густава Маннергейма (М., 1999) я в свое время читал с чисто академическим интересом – дела давно и навсегда минувших