Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

страницу Войны-продолжения, вероятно, будет принята российскими читателями с наибольшим сопротивлением, несмотря на несколько трогательных эпизодов обращения финских крестьян с переданными им работниками-военнопленными.

«Обвинения Сталина против Финляндии были в духе всей Тегеранской конференции. Ее ключевыми словами стали “вторжение”, “капитуляция” и “ликвидация”. Нетрудно догадаться, который из лидеров рекомендовал “ликвидацию”». Позже Сталин, правда, проявил к Финляндии некоторое великодушие – за воинское мужество. Но границы 1940 г. не обсуждались, и репарациями финны тоже должны были заплатить «за нанесенные обиды».

«Почему с Финляндией обошлись более милостиво, чем с Польшей, географическое смещение которой к западу было обозначено на карте тремя спичками? Очевидно, причина крылась в том, что Сталин в любом случае рассчитывал после заключения мира крепко держать Финляндию в руках. В том, что касается политики безопасности, это так и произошло». А Рузвельт относился к Финляндии неплохо за ее стойкость и готовность не перекрывать Мурманскую железную дорогу, но в марте 1944 г. он потребовал от финнов как можно скорее порвать с Германией и договариваться с русскими. «Президент Соединенных Штатов Америки не был склонен в деталях размышлять о границах малоизвестных государств в Восточной Европе и на Балканах. Как тогда, так и в наше время в Вашингтоне больше всего интересовались тем, как бы сохранить и укрепить свою власть на мировом рынке». Черчилля же, по мнению автора, Финляндия как суверенная держава интересовала лишь в качестве малозначительной фигуры в борьбе за выживание Британской империи. В отличие от США, Великобритания в декабре 1941 г. объявила Финляндии войну, уступая требованиям Советского Союза и желая наказать Финляндию за военное сотрудничество с Германией: «Финнам оставалось удовлетвориться тем, что они вообще сохранили государственный суверенитет».

Гестапо сумело отправить в Берлин подробный отчет о тегеранских переговорах, и германский МИД рекомендовал всем своим представительствам на встречах с правительствами и журналистами изображать эти переговоры как циничную сдачу континентальной Европы Советскому Союзу. И германский посол фон Блюхер тоже выразился однозначно: «Единственным спасением Финляндии станет победа Германии». Аргумент подкреплялся поставками средств противовоздушной обороны. Трудно сказать, действительно ли верхушка рейха верила в возможность победы или просто оттягивала расплату. А главным воротилам, возможно, и впрямь был свойственен гипероптимизм – иначе они не ввязывались бы в столь рискованные предприятия.

Насколько разрушительными были советские бомбардировки Хельсинки, советские и финские источники расходятся, в любом случае это были грозные предупреждения. Но удивительна избирательная цензура при освещении этих событий: шведскоязычной прессе Финляндии дозволялось больше. «В течение всей Войны-продолжения органы цензуры с трудом сдерживали пафос социал-демократической и шведской либеральной прессы, чьи прозападные настроения нередко вызывали у немецких соратников Финляндии сильное раздражение». Да, это крайне непривычно – такая свобода слова во время войны, военная цензура, с трудом сдерживающая симпатии к противнику… Но если бы к выразителям таких симпатий «были бы приняты меры воздействия, это лишь усилило бы инсинуации против правительства Финляндии и подозрения в том, что оно ужесточает цензуру, полностью подчинившись Германии». Вот до какой степени правительство стремилось продемонстрировать свою независимость от Германии. «К тому же в Финляндии свободно продавались газеты из Швеции, которые почти можно было считать фактором общественного мнения в стране».

«Общественное мнение страны давно уже признавало необходимость мира, но, как подчеркивалось, лишь “при условии сохранения нашей независимости и свободы”. Эта формулировка явно предназначалась также для власть имущих в Москве, Лондоне и Вашингтоне». Что же до германской и советской пропаганды, то и та и другая были «слишком тенденциозными и преувеличенными», чтобы быть действенными.

Наконец 21 февраля 1944 г. неофициальный посредник финского правительства Юхо Кусти Паасикиви получил от посла СССР в Швеции Александры Коллонтай предварительные условия мира: восстановление границ 1940 г., разрыв с Германией и интернирование немецких войск, если они откажутся добровольно покинуть страну, – прочие детали можно будет обсудить при встрече. Однако в Москве финских делегатов Молотов встретил предельно холодно: «Германия эту войну проиграла, а вы ее союзники». И стало быть, лопайте, что дают. Отдать Петсамо – это была еще мелочь, а до конца апреля требовалось выдворить или интернировать далеко не слабые части вермахта, еще через месяц демобилизовать половину финской армии и начать выплату контрибуций в размере 600 миллионов долларов.

Финны не решились принять эти условия хотя бы из-за нереальных сроков, что могло повести к новым санкциям вплоть до утраты суверенитета. Притом что и Германия могла начать войну в наказание за «предательство». А когда начальник финского генштаба Эрик Хейнрикс напомнил связному офицеру вермахта Вальдемару Эрфурту, что Финляндия не заключала официального пакта с Германией, немецкий генерал оскорбленно ответил: «Разве все эти годы мы не поставляли Финляндии оружие и сырье?» Каковы бы ни были юридические формальности, и вермахт, и немецкий народ расценят уход Финляндии как предательство и отступничество!

Но и Советский Союз внушал не меньший страх. Если к просачивающимся сведениям о советских лагерях можно было относиться как к пропаганде, то в 1939–1940 гг. перед глазами были Польша и Прибалтика, где «десятки тысяч людей были отправлены в лагеря или попросту казнены». А лица, принимающие решения, как раз и принадлежали к репрессированным сословиям (это в тысячный раз о «целесообразности» сталинских репрессий).

При этом вспоминали слова одного из идейных отцов финской нации Снельмана, предостерегавшего сограждан «от безрассудства в отношениях с Россией», напоминая, что «лишь нецивилизованный народ сражается до последнего бойца». «Но подобную мысль трудно высказать публично», – однажды посетовал премьер-министр Линкомиес, впоследствии объявленный военным преступником за свое промедление. Донести до народа эту мысль мог бы только Маннергейм, но маршал решительно отказался от поста президента: «Очевидно, Маннергейм не хотел рисковать своей репутацией спасителя нации». При этом «все больше прозападно настроенных политиков и других творцов общественного мнения критиковали правительство», – уже устаешь удивляться этой диковине – прозападным политикам во время войны с этим самым Западом. Еще в 1943 г. сформировался «фронт миротворцев», пытавшийся «путем намеренной утечки информации и регулярных сообщений для прессы Швеции достичь скорейшего разрыва с Германией и сепаратного мира с СССР». На чем давно настаивал Запад. Германия оказывала гораздо более серьезное давление, угрожая оставить Финляндию без поставок продовольствия (а страна уже и так хлебнула продовольственных карточек, черного рынка, мешочничества) и оружия (которого уже и так катастрофически не хватало). В итоге президент Рюти 26 июня 1944 г. подписал личное обещание Гитлеру не вступать в мирные переговоры без согласования с Германией. Этот документ «развеял представление о сепаратной войне», зато заключал в себе уловку: он становился недействительным при выходе Рюти в отставку, чем Финляндия и воспользовалась, когда после жесточайших боев, героических и с той, и с другой стороны, положение сделалось окончательно безнадежным: тогда президентский пост был передан Маннергейму, свободному от обязательств предшественника. Поскольку СССР не желал вести переговоры «с ненадежными группами оппозиционеров», а согласен был иметь дело лишь с правительством, «на которое