Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Ну так и что? Национализм с его самообожанием привык на всякую ложь отвечать удвоенной и утроенной ложью, а вот аристократический дух требует не мстительности, но ответственности – мышления в терминах практических последствий. Имперская аристократия не мечтает о невозможной любви, но видит свой долг в поддержании равновесия. И если для его поддержания какой-то части мира необходимо сплотиться в неприязни к ней, ответственная аристократия идет на это со снисходительной усмешкой: пусть слабые утешаются клеветой – лишь бы все оставались живы.

Увы, такие тщеславные и безответственные образования, как нации, способен примирить только страх. И от хранителей мирового равновесия требуется огромная мудрость, чтобы выбрать нужную дозу: передозировка страха тоже может вызвать превентивную агрессию. А потому обиды себе могут позволить опять-таки только слабые, ибо их истерики не опасны, покуда ими не пожелают воспользоваться сильные.

Но что может заставить сильные народы выбирать ответственность вместо столь естественной и соблазнительной мести? Народы прежде всего хотят быть красивыми, а гордость для ребенка, живущего в каждом из нас, смотрится, увы, красивее, чем осторожность и расчетливость. Ну так и что бы нам такое придумать, чтобы соединить рациональность с красотой?

Теоретически соблазну отвечать оскорблением на оскорбление может противостоять смирение, но, как уже говорилось, Бог не создал человека смиренным, а смиренные народы и вовсе невозможны. Однако еще бо́льшая, аристократическая гордость тоже не опускается до того, чтобы платить плевками за плевки: «Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое». Я думаю, сильным народам и подобает именно такого рода «спесь».

И какую бы мерзость ни возвеличивали финские литературные функционеры, я все равно буду писать и говорить, что финны поразительно честный и добрый народ, – посмотреть только, как они относятся к ментальным инвалидам. Можете мое великодушие называть всемирной отзывчивостью, но на самом деле и оно замешено на гордости. Не отвечать на ложь ложью – во-первых, это красиво.

Нормальная Финляндия

Мне ужасно хотелось заглянуть в литературное зеркало сегодняшней Финляндии, но удалось найти лишь один сборник «В путь. Рассказы финских писателей» (СПб., 2015).

Первый же герой-рассказчик только что вышел из тюрьмы, куда угодил за то, что утилизировал вредные отходы, попросту сливая их в канализацию. «Физиономии в правительстве этой страны поменялись и помолодели, но речи постарели: эти хари теперь даже по-фински не говорят, а выражаются резолюциями центрального банка Германии». – «Ты просто занимался настоящим капитализмом, нас всех к этому немного тянет», – подводит итог встреченный им в поезде другой жулик, получавший деньги по поддельным финансовым документам.

Товарищи по намеченному общему делу едут на север к другу главного героя Конттури – «это домушник, честный ворюга, настоящий мужик», – но оказалось, его только что пырнул ножом «славный мужик, особенно когда трезвый». Но настоящих героев такие мелочи не смущают, они собираются спланировать «безупречное преступление» (Юха Хурме, рассказ «Тиволи»).

Немудрящий мужичок, безнадежно влюбленный в преуспевающую красавицу, тратит последние деньги, чтобы полететь в отпуск в одном самолете с возлюбленной и как бы случайно встретиться с нею в роскошных тропиках, но пугается массы возможных конфузов и остается в аэропорту. Однако вернуться домой тоже нельзя, ибо об отпуске он уже раззвонил всем знакомым. Поэтому он весь отпуск кантуется в аэровокзале, фотографируя пляжи с пальмами на обложках глянцевых журналов, а для имитации загара гримирует открытые части тела тональным кремом. В таком виде он просит сфотографировать себя среди по-настоящему загорелых пассажиров, возвращающихся из настоящих тропиков, – и фотографирует его та самая женщина его мечты! И замечает, что у него «макияж потек».

Герой вынужден рассказать ей историю своего отпуска, – и ее сердце покорено (Йоханна Синисало, «Неровный загар»).

Сорри, окей, бойфренд моей систер, ол райт, май гат, – оказывается, и финские подростки хотят чувствовать себя американцами. Тот факт, что Антон бросил сестру главного героя, омрачает их отношения, но герой-рассказчик все-таки приглашает Антона на охоту. А тот в какой-то момент направляет на него ружье да еще и щелкает предохранителем, – и ему становится очень весело, когда он замечает у бразера бывшей телки мокрые штаны…

Однако после хорошей выпивки приятели сходятся во мнении, что все женщины, исключая сестру, не более чем дырки (Роса Ликсом, «На охоте»).

Герой-рассказчик Петри Тамминена («Моя роль в мирных переговорах по Балканам») – ипохондрик, боящийся не только людей, как здоровых, так и больных, но даже погоды за границей. Однако по мягкости характера он соглашается войти в группу скандинавских писателей, которым, как им кажется, есть чем поделиться с балканскими коллегами через два года после войн, уничтоживших Югославию.

«Сербы и хорваты сразу поссорились. Один хорват стал вспоминать, как бывший президент Республики Сербской Радован Караджич использовал голову хорватского солдата в качестве футбольного мяча, после чего сербы пришли в возбуждение и сказали, что пересказ грязных подробностей и городских легенд не способствует сохранению миротворческой атмосферы семинара. Балканцы перешли каждый на свой язык и говорили много и одновременно».

«Молодой стокгольмский писатель говорил о живущей в человеке врожденной доброте, которая, к сожалению, смешивается с живущим в человеке врожденным бессилием.

Я не говорил ничего. Я не осмеливался и не мог, я не разбирался в балканских вопросах и вообще в каких бы то ни было вещах, о которых необходимо было говорить за длинным семинарским столом.

Я всегда формулировал свои высказывания долго и еще дольше стыдился их впоследствии».

«В перерывах мы стояли во внутреннем дворе театра. Там говорили не о войне, а о путешествиях и еде, которую тем или иным образом людям удалось попробовать, и об одежде, которая была на них. Было здорово устраивать перерывы и слушать, как болтали балканские и скандинавские писатели».

Затем к рассказчику обращаются две женщины, на одну из которых он произвел впечатление сильного и надежного интеллектуала, хотя на семинаре он еще не произнес ни слова, но, видимо, как-то все же выдал свою скрытую мудрость. Затем женщины показали уже известные ему достопримечательности, однако расстались с ним до обидного легко.

На следующий день молодой стокгольмский писатель произнес длинную и витиеватую речь, завершившуюся риторическим вопросом: «Или, может быть, найдутся такие, которые верят в то, что их книги повлияли на чью-то жизнь?»

Ответом был лишь смиренный гул. И тогда герой после десятиминутной репетиции про себя поднял руку, хотя обсуждали уже совершенно другую тему.

«Председатель так испугался этой моей руки, что дал мне слово сразу, вне очереди.

– Мне тоже трудно представить, что мои книги могли бы повлиять на