Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

жизнь других людей. Но я заметил, что книги других людей повлияли на мою жизнь. Более того, этой самой жизни просто не было бы без некоторых других книг, как например, без книг сидящей на другом конце стола Лины».

«Когда мы все на следующий день уезжали домой, никто, казалось, больше не переживал по поводу того, что кровопролитные конфликты Балкан по-прежнему не решены. Люди обнимались, обменивались адресами и обещали обязательно поддерживать связь, как это обычно бывает под воздействием хорошего настроения. Особенно шумели скандинавы. Балканцы исчезли кто куда, разъехались по новым странам, образовавшимся в этой точке света, чью географию я так и не понял и о жизни которых я и теперь не мог составить ни малейшего представления».

Дома герой прочел стихотворение любимой поэтессы о войне на Балканах. «В своем стихотворении шведка грозилась отобрать винтовки и гранаты, если люди не перестанут стрелять».

«Стихотворение было хорошим. <…> Мне было приятно, что есть такие стихотворения, которые говорили о трудных вещах то, что о них можно было сказать, и что я мог читать эти стихи дома в полном спокойствии».

Быть может, все в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов. Но какова же должна быть их певучесть, чтобы эти поэтические угрозы не выглядели дамским кокетливым сюсюканьем? Когда люди с облегчением переходят от трагически неразрешимых национальных конфликтов к болтовне и объятиям, они, по крайней мере, не пытаются нажить какой-то авторитет на чужих несчастьях – в чем легко можно заподозрить литератора, берущегося за вопросы жизни и смерти целых народов.

Петри Тамминен, коснувшись таких вопросов, остался предельно честным – ничего не стал изображать из себя. Остальные авторы сборника тоже ничего из себя не изображают. И вообще не выходят за пределы частной жизни.

«Я проспала еще несколько часов, и когда очнулась, все было уже ясно, мир мне нашептывал, а тело подтверждало, что я получу бесконечное и самое сильное наслаждение, которое могла бы пожелать».

Рассказ Айны Бергрут так и называется: «Край наслаждения». И этот край не обманывает ожиданий героини: «Он берет меня за бедра и врывается внутрь… Он коленом раздвигает мои бедра, я встаю на носочки, он давит на мои лопатки, прижимая меня к столу, и поднимает за бедра… Я кончаю тихо, забываюсь в дрожи тела».

Большой талант.

Герои «Свадебного путешествия» Йоела Хаахтелы тоже знают толк в наслаждениях: «Часто Марта лежала подо мной, раскинув свои исхудавшие бедра. Ее кожа была горячей, болезненно чувствительной, подрагивающей от малейшего прикосновения. Ее желание не знало предела».

А потом Марта погибает в аварии, но ее телефон остается цел. И несчастный супруг прочитывает в нем такое сообщение с неизвестного номера: «Ты в порядке, добралась до дома? Любимая, скучаю».

Наша Россия попадает в этот мир редко и только какими-то судьбоносными загогулинами: «К власти в Советском Союзе пришел мужчина с дружелюбным взглядом, а на его лысой макушке красовалось родимое пятно в форме хрупкой супердержавы». Но герой «Последнего лета моего детства» Рику Корхонена гораздо больше поглощен отношениями с Неей (не с Ней, а именно с Неей – это имя).

А герой «Покупки коляски» Моосеса Ментулы занят покупкой коляски. Зато герой рассказа Яри Ярвеля «AZ661748» всю жизнь мечтает путешествовать по миру, а жена удерживает его у близлежащего озера и рощи, полной черники и малины. Но вот наконец жена выживает из ума, и герой впервые в жизни выезжает за границу – и умирает, не успевши выйти за пределы терминала в Неаполе. И тут-то начинается настоящее путешествие: авиакомпания теряет цинковый гроб с его телом, и уже в гробу герою в качестве потерянного багажа удается побывать в Дар-эс-Саламе, Йоханнесбурге, Дели, Пекине, Сингапуре и на острове Пасхи.

Но черный юмор в общем-то не свойственен сборнику, юмор в нем преобладает светлый. История с ее ужасами тоже заглядывает в сборник лишь еще однажды. «Сын своего отца» Йони Скифтесвика: «У Энкко были большие уши, покрытые уродливыми шрамами. Белофинны во время гражданской войны прибили его за уши к стене сортира и стали стрелять по нему из винтовок, нарочно промахиваясь. Уши Энкко порвались и превратились в хрящи». Однако во время зимних забастовок 1928 г. он снова ходит по общагам и хибарам с уставом Профсоюза работников лесной промышленности, разъясняя рабочим их права, а когда с Белого моря привозят штрейкбрехеров, он выводит на снегу оскорбительную надпись собственной жидкостью желтого цвета. Забастовщиков вместе с семьями собираются выкинуть на мороз, а Энкко уговаривает их драться с полицией, покуда не подоспеет профсоюзный юрист.

Нам даже странно, что и у мирных финнов доходило до такого, но и сыновья этих борцов – кто более, кто менее храбрый и надежный – через пятнадцать лет воюют на стороне «русских» (про то, что они «советские», никто помнить не собирался)…

Практически все рассказы в сборнике интересные и хорошо написанные, но в них не замечается стремления в какие-то бездны вверху или внизу, ни в какие царства света или в царства мрака – муза этих писателей ходит в основном по земле.

Что совсем неплохо. Если есть хоть крупица истины в придуманной русскими литераторами для самоуслаждения теории, что русскую революцию вызвала русская литература, то финнам никакие революции, похоже, не угрожают.

Сегодня магма коммунистической химеры на какое-то время наконец-то остыла – уже не слыхать ни про мировую революцию, ни про мир без Россий, без Латвий – сплошная мелкобуржуазность: зарплаты, пенсии, изъятие природной ренты…

Посмотришь на нынешние первомайские демонстрации и сразу видишь, что по-прежнему пытаются брести своим особым путем лишь самые наивные да неприкаянные. Только в Хельсинки мне однажды и довелось встретить истинный Первомай. Всё как у нас в лучшие времена, когда на демонстрацию за отгулы направляли от предприятий, – гремит и бухает духовой оркестр, сияют гроздья воздушных шариков, развеваются припасенные флаги, у нас уже вызывающие лишь легкое напряжение, а не страх, когда-то заставивший Бунина написать в «Окаянных днях» слова «проклятого красного цвета». Хорошо одетые, приятные, сытые и здоровые финские господа, которых было бы даже и амикошонством назвать товарищами, в их дисциплинированных рядах полно веселой молодежи.

В той же Финляндии в День ее независимости я не без некоторого смущения наблюдал факельное шествие студентов от огромного креста на могиле Маннергейма до Сенатской площади. Ряды за рядами, серьезные лица, мечущееся пламя факелов…

Они наводнили целую площадь вокруг памятника Александру Второму, а на лестнице, ведущей к сияющему в прожекторных лучах собору, развевались флаги всех провинций и гремел знаменитый университетский хор. И вся площадь пела гимн Финляндии! И никто не усмехался, никто не переделывал слов, как это любили когда-то