Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

службу в Российской империи. А во второй половине XIX века на службу в Россию отправлялся каждый десятый выпускник технических учебных заведений Гельсингфорса (иногда их доля доходила до половины), просто же технических работников было раза в три больше. Хотя инженеров в те годы было немного.

А начиналось еще при шведах со строительства крепости Ниеншанц в 1611 г. в районе впадения Охты в Неву. Большинство населения составляли финны и шведы, а руководящий слой – немцы, но в 1703 г. «непритязательная крепость и небольшой гарнизон из 500–600 человек капитулировали 1 мая после короткой бомбардировки». Часть народа побогаче постаралась перебраться на запад, а низшие слои остались и даже, по преданию, переплывали через Неву в зарождающуюся новую столицу. А на протяжении XVIII века «экономика Старой Финляндии (присоединенной по Ништадтскому мирному договору 1721 г., а также по Абоскому миру после русско-шведской войны 1741–1743 гг. – А. М.) все последовательнее ориентировалась на Петербург», и в конце XIX века от одной пятой до одной трети торговли Финляндии с Россией были связаны со снабжением Петербурга – особенно значительны были продукты животноводства, рыба, дрова и строительные материалы. Ориентация Восточной Финляндии на Петербург была «выражением силы притяжения города».

В Петербург везли строительный камень, брусья, доски, масло, гнали скот… В финский язык даже проникли слова parisniekka и raasseli – барышник и прасол.

Отходничество – отход на заработки в Петербург, в Ингерманландию или Олонец – поддерживало тысячи семей в Старой Финляндии (присоединенной до 1809 г.). Самой экзотической формой отходничества была работа кормилицей в детском приюте или воспитание приютского ребенка у себя дома в течение шести-семи лет. Некоторым экономистам и моралистам даже казалось, что сторонние заработки вредят собственным хозяйствам и традиционной морали (но традиционную мораль, боюсь, можно сохранить только в изолированном гетто).

Проблеме миграции посвящена отдельная социологическая глава с цифрами и таблицами, предназначенная, скорее всего, для профессионалов или особо заинтересованных читателей, а вот о роли финляндцев в социальной структуре – офицеры, чиновники, инженеры, священники, врачи, аптекари, ювелиры, сапожники и портные, трубочисты, нищие, падшие женщины, преступники – о них будет интересно прочесть всякому, кто интересуется историей Петербурга, в особенности историей его повседневной жизни.

О чиновниках-финляндцах газета Helsingfors Dagblad писала в 1885 г., что это любезный, хорошо оплачиваемый народ, более образованный, чем их русские коллеги.

Заметны были финляндцы и среди крупных медиков, а также ученых-гуманитариев. Рабочие же финляндцы, даже и не обладая высокой квалификацией, долгое время имели то преимущество, что были лично свободны. Финны-ремесленники, несмотря на склонность к горячительным напиткам, обладали хорошей репутацией, особенно ювелиры, но в предприниматели выходили редко, если сравнить их с немцами. Зато, навещая родную деревню, они поражали односельчан шляпами, перчатками, зонтиками и затруднениями с употреблением родного языка.

Единственной же профессией, в которой финны количественно доминировали, были трубочисты. А финские служанки считались желанной редкостью.

К сожалению, довольно многие финляндцы опускались на городское дно, иногда занимаясь нищенством как приработком к крестьянскому труду. Экспорт детей в качестве бесправных подмастерьев и фабричных подсобников тоже сделался одной из самых мерзких статей подпольного дохода. И вербовка проституток не прекращалась, хотя точные цифры привести затруднительно. «Современные наблюдатели явно преувеличивали масштабы явления, в то время как статистика дает только крайне приблизительную картину. Перепись 1869 г. зарегистрировала всего 2 тыс. занимавшихся проституцией женщин, из которых 112 были финскими подданными». Скорее всего, эта пропорция неверна, поскольку иностранки легче привлекали внимание полиции, да и ладить с нею, видимо, умели хуже.

Разумеется, в Финляндии отнюдь не радовались такой клоаке среди соседнего мегаполиса. В 1891 г. в финляндском сейме профессор Роберг указывал, что вовлечение женщин в проституцию сделалось выгодным бизнесом: сначала нанимают в прислуги, проявляют заботу, наряжают и тем вовлекают в неоплатные долги, переходящие в безысходное рабство.

Сложно разобраться и в количестве криминальных элементов, но в петербургских тюрьмах в 1873–1875 гг. пребывало более тысячи финляндцев.

В утешение хочется напомнить слова писательницы Фредерики Рунеберг (1869 г.): «Сейчас отсюда в Россию помимо тех рабочих, о которых вы читали в газетах, толпами уезжают инженеры. Молодой человек, который только что закончил низшую ступень реальной школы и у которого нет достаточного желания и способностей, чтобы продолжить обучение в старших классах, теперь в России получает 2000 рублей и находится на полном обеспечении».

Примерно тогда же, начиная с 60-х годов, стали появляться финские общества трезвости, школы, клубы ремесленников для «достойного и приличного» совместного проведения свободных вечерних часов (пример был взят с немцев). Членов клуба было не так уж много, но в нем имелись бильярдная, читальный зал, библиотека, по праздникам устраивались танцы, маскарады… «Только что прибывший из Финляндии финн чувствует себя здесь как дома». Клуб занимался и скромной благотворительностью. Ставили даже любительские спектакли, в которых актеры вызывали признательность заполненного зала «сердечностью и живостью».

Но возник и языковой конфликт, перенесенный из церковной сферы, ибо прежде официальным языком приходской администрации был немецкий, и решение церковного совета перейти на финский могли счесть «финским азартом, который в нынешние времена опасен и от которого высочайшие власти предостерегали поданных» – имелся в виду запрет 1850 г. издавать на финском языке какие-либо печатные издания, исключая религиозную литературу и административные распоряжения. Все это были симптомы зарождающегося сепаратизма и не самые умные реакции на него. Хотя после присоединения Новой Финляндии Россия поощряла финский язык, дабы вытеснить шведский.

«Финляндцы в Петербурге» – это в основном финляндцы, принадлежащие к социальным низам, в лучшем случае к среднему слою, но М. Энгман упоминает и о выдающихся административных и военных карьерах, в том числе генеральских – более трехсот (все-таки не самых высших). «Приверженность финляндских офицеров российской государственности облегчала императору предоставлять Финляндии возможность сохранять и развивать свою автономию».

Длинный перечень финляндцев, принадлежащих к высшей элите Российской империи, административной, хозяйственной, военной, а также имена многих штаб-офицеров, отличившихся в том числе при замирении Кавказа и Польши, в книгу Энгмана не попали.

Сегодня ничего из разрушенного восстановить уже невозможно, можно только не повторять хотя бы самых грубых ошибок. Не отвечать на озлобление озлоблением и не стягивать историческую память к злобе дня. «Политическая напряженность и войны ХХ века набросили тень на те в целом дружественные и выгодные контакты, которые продолжались почти два столетия»; «Советское время положило конец финскому присутствию в городе, и память о том периоде оказалась настолько затушеванной, что исследователи обратили взоры на эту тему лишь в последние десятилетия».

Так заканчиваются «Финляндцы в Петербурге». Хорошо бы, не навсегда.

Силовая борьба с силовым полем

Многовековой конфликт между экономической, социальной отсталостью России и ее стремлением занять достойное место среди развитых держав к началу ХХ века обогатился еще и «парадом национализмов»: «Населявшие ее многочисленные народы включились в процессы национальной мобилизации».

Приблизительно так начинается замечательная книга Марины Витухновской «Российская Карелия