День Советского Сурка - Адам Хлебов

С учётом того, что на книге стоит цена в рубль пятьдесят, считаю, что спекулянт борзеет.

Конечно, у меня есть полно денег, но совесть тоже хорошее дело.

— Пятнадцать, — отвечаю я.

— Двадцать пять.

— Пятнадцать.

— Двадцать, и по рукам.

— Пятнадцать, — повторяю я. — Книга зачитана до дыр, обложка затёрта, страницы держатся на честном слове. Пятнадцать, и я беру.

Он смотрит на меня с недовольством, но я чувствую, что он готов уступить.

Он вздыхает, оглядывается по сторонам, потом протягивает мне книгу:

— Ладно. Бери.

Я отдаю деньги, убираю книгу за ремень на животе. Ловлю себя на мысли, что так на автомате поступает моё новое тело.

Мышечная память. Сам я так книги или тетради никогда не носил.

Кто-то кричит:

— Атас! Облава!

Делец тут же смешивается с толпой, я же, по совету десантника Серёги, стараюсь подавить панику и моментом вычисляю, как организована система облавы.

Проводят её чётко, как хорошо отрепетированный спектакль.

Люди в штатском расставлены по периметру — двое у входа в книжный, один у ларька с прессой, ещё двое перекрывают выход к метро.

Они не кричат, не суетятся. Просто контролируют все пути отхода, и те, кто пытается уйти, упираются в их neвидимую сеть.

Они останавливают людей, проверяют.

Я замираю у витрины Дома Московской книги, глядя на их слаженную работу.

И тут я замечаю, что они задержали моего знакомого — того самого спекулянта, у которого я купил «Плаху».

Как ни странно, мной вообще никто не интересуется. Неужели никто не видел, как я покупал книгу у спекулянтов?

Но додумать эту мысль не успеваю, потому что сталкиваюсь нос к носу с милиционером, приглашающим меня в «бобик».

Незаслуженно забытый обладатель недюжего художественного таланта уже сидит в отсеке для задержанных и тоскливо разглядывает вывески и прохожих на лицах советской Москвы.

На нём всё те же шляпа и засаленный костюм на голое тело.

Ноги у него босые, тёмного цвета. Я где-то читал, что это не от грязи, а от того, что бездомные пьют всякую гадость типа денатурата.

Алкаш поворачивает ко мне испитое лицо с узенькими прорезями век, в которых я вижу несчастные глаза:

— Простите, сударь, у вас закурить не найдётся? — спрашивает он хриплым голосом, характерным для этих слоёв населения.

— Не курю… И выпить тоже, к сожалению, нет.

Бомж протягивает мне руку и представляется:

— Анатолий. Художник.

Пожимаю руку в ответ:

— Алексей.

— Был художник, да весь вышел, — милиционер за рулём слушает наш разговор, укоряет бедолагу. — Ты когда в последний раз кисть в руках держал?

— Как когда? Вчера! Последние продал из беличьих хвостов! Суки взяли по дешёвке! Они полтинник стоят, а дали всего трояк!

Он говорит это с какой-то гордостью, и по выражению его лица понимаю, что не каждый художник заслуживает такие кисти.

— Ты же такой талант загубил!

— Ты мне, начальник, нотаций не читай! — грубо прерывает милиционера бомж. — Я сам как-нибудь разберусь со своими талантами!

Вспоминаю про Бэллу.

— Анатолий, а вы случайно не на Старом Арбате поживаете?

— А что? — он снова смотрит на меня с прищуром. — Свободных комнат у меня в коммуналке нет.

— Я не поэтому спрашиваю. А вы знакомы с девушкой по имени Бэлла? Она тоже художница и работает в мастерской своего деда на мансардном этаже.

Называю ему номер дома.

— А-а-а-а, Бэлка-то? Конечно я её знаю, считай внучка моего учителя Самохвалова. Хорошая девчонка. Только жаль, этим уродом связалась…

Милиционер смотрит в зеркало заднего вида и живо интересуется у Анатолия:

— С каким уродом?

— А ты что, уши развесил, начальник? Разве тебя в детстве не учили, что подслушивать нехорошо?

— А ты сам расскажи, а мы послушаем.

Но Анатолий показывает фигу и замолкает.

Понятно. Я от него тоже не добьюсь информации о Бэлле и уроде, с которым она связалась.

Милицейский УАЗик у светофора притормаживает, чтобы пропустить троллейбус.

Бомж достаёт из кармана кусок проволоки, с помощью которого умудряется в мгновенье ока отпереть дверь изнутри.

— Валим, Лёха! — алкаш вываливается наружу.

Выпрыгиваю за ним и бегу, не оглядываясь, в сторону метро.

Но на этот раз не уезжаю, а перебираюсь на противоположную сторону проспекта и шагаю в поисках ресторана.

Наконец останавливаюсь у огромного глобуса, рекламирующего комфортные полёты «Аэрофлотом». Прямо под ним располагается ресторан «Арбат».

Подхожу ко входу. В это время дня народу немного, и очереди совсем нет.

Швейцар смотрит на меня с подозрением. Я молча сую ему десятку.

Он принимает деньги с таким видом, будто делает мне одолжение, и открывает дверь.

Внутри очень просторно и прохладно. Я сажусь за столик у окна.

Заказываю себе салат «Столичный», осетрину, солянку из севрюги, кофе и мороженое с сиропом на десерт.

Прошу принести бутылку холодного «Боржоми».

Официантка записывает, она бросает тревожные взгляды, видимо переживая, что у меня не хватит денег.

Протягиваю ей сторублёвую купюру и прошу разменять.

Она сразу успокаивается и уходит на кухню.

Пока мне несут заказ, я достаю «Плаху», открываю и начинаю читать.

Сам удивляюсь, что моментально погружаюсь в чтение.

Временами я отрываюсь от книги, чтобы сделать глоток воды, но почти сразу возвращаюсь обратно — я уже не могу оторваться.

Я дочитываю до того момента, когда волчица Акбара теряет своих волчат. Чувствую, как внутри поднимается странная тяжесть.

Эта книга захватывает меня настолько, что я не замечаю, как съедаю и выпиваю всё принесённое.

Расплачиваюсь, оставляю официантке пять рублей на чай и выхожу из ресторана. Еду обратно в метро.

В вагоне я снова открываю книгу и читаю, забывая о станциях, о времени, о людях вокруг.

Ещё через полчаса возвращаюсь в гостиницу. Здесь людно: в «Юность» заселяются болельщики, люди, приехавшие на концерты. В вестибюле вижу Марину, сидящую в кресле с книгой в руках.

У меня снова на секунду перехватывает дыхание.

— Привет! — говорю я, подходя ближе. — Что читаете?

Она поднимает голову, и я вижу обложку.

— «Плаху», — отвечает она.

— Да ладно! — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал удивлённо. — Это же моя любимая книга!

Она смотрит на меня с лёгким сомнением, чуть прищуривается:

— Правда?

— Правда! — отвечаю я, садясь напротив. — Вот!

И показываю книгу в своих руках.

Я чувствую, как внутри всё начинает бурлить. Вот он, мой шанс. Мне кажется, я начинаю понимать, что именно мне мешало в предыдущие дни. Я действовал слишком прямолинейно, совершенно не интересуясь внутренним миром Марины.

Хотя, по правде говоря, казачок интересовался ещё меньше.

— Как тебе сюжет? — спрашиваю Марину.

Она молчит секунду, будто проверяет меня. Потом говорит:

— Садись, именинник, — и показывает на диван рядом. — Давай на «ты».

Я сажусь, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливым.

— Давай! Я только за. Ты много прочла? — спрашиваю я, ещё немного придвигаясь.

— Почти закончила, — отвечает она, закладывая страницу пальцем.

— Как тебе Авдий?

Она задумывается, потом