День Советского Сурка - Адам Хлебов

Холодный блеск стекла и статусный вид флакона выгляди вполне дизайново для конца восьмидесятых.

Ого, да у них тут маркетинг налажен. Нормально так Надя подогнала.

Запах приятный. Брызгаюсь и слышу, как просыпается Горемыкин.

Выхожу из ванной комнаты, он сидит на своей кровати и пялится на мой белый костюм.

— Здравствуйте, Алексей Кириллов, ваш сосед, — представляюсь я следаку и протягиваю руку.

— Это сколько же такой сейчас стоит? — Горемыкин, Павел Дмитриевич, — подает мне в ответ руку следователь по особо важным делам.

Рассказывать настоящую цену нельзя, тут же начнёт интересоваться, откуда деньги.

— Так это, я не знаю… Мать купила.

Стою в трусах и рубашке, застёгиваю пуговицы.

— Она у тебя работник торговли?

Вот это я попал впросак. Надо валить поскорее.

— Что-то типа того. Вы простите, что я вас разбудил, мне нужно идти, меня ждут. А вы отдыхайте.

Я уже натягиваю на себя белоснежные штаны, достаю из коробки «шузы», как их называла Надя.

— Красивая? — интересуется Горемыкин, догадываясь, что я собираюсь на встречу с девушкой.

— Очень!

— Смотри, не натри ноги, Ромео. А вообще, если купил новую обувь, то нужно напихать в неё мокрых газет и поставить сушиться. Ноги-то не казённые. Если не поможет, можно ещё водкой.

Туфли сидят как влитые. Но я не спорю.

— Хорошо, буду иметь в виду, спасибо, — отвечаю я и вылетаю в коридор с пиджаком в руках.

Марина всё ещё на кресле с книгой.

Подхожу, она сразу поднимает на меня глаза и начинает приветливо улыбаться.

— Это вы, Алексей? Я вас сразу и не узнала.

— Можно присесть? Что читаете?

Она показывает обложку.

— «Плаху» Айтматова.

— Ого, да это же моя любимая книга…

Мы болтаем с Мариной, в какой-то момент я достаю билеты на концерт Билли Джоэла.

Вчера у меня были только обещания, а сегодня — результат.

Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Пойдём сегодня на концерт?

Она становится грустной:

— Я бы с удовольствием, но мне нужно набрать людей на наш концерт… Нет, правда, была бы моя воля, я бы не задумываясь пошла с… таким симпатичным молодым человеком.

— Марина, я всё придумал! У вас будут люди!

К шести часам аккордеонистка с десантником заполнили почти половину зала, мне даже показалось, что с учётом «завезённых» комсомольцев мест может не хватить.

Я представляю Николаю Аллу Яковлевну не просто как аккордеонистку, а как преподавателя Центральной музыкальной школы, у них завязывается беседа, он сажает её слева от себя в первом ряду.

Пока они общаются, мы с Мариной сбегаем из гостиницы и едем на Проспект Мира.

— Чему ты улыбаешься? — прижимается ко мне левой грудью Марина, когда мы с огромной толпой народа поднимаемся по широким ступеням к входу в «Олимпийский». — Николай по возвращении устроит мне истерику!

Она почти дрожит от предвкушения. Прижимается ко мне, виснет на руке.

— Понимаю, но оно того стоит, поверь!

Я же улыбаюсь потому, что ненавистный казачок будет строить глазки Алле.

Концерт долго не начинается. У нас отличные места, мы в партере, в двадцатом ряду.

Чуть слева от центра.

Впереди рядов пятнадцать занимают мужчины с женщинами со строгими лицами, которым явно за пятьдесят.

Понимаю, что это партийная элита. Когда начинается концерт, публика очень приветливо встречает рок-звезду.

Молодёжь кричит, свистит, хлопает.

Люди в передних рядах сидят с каменными лицами, время от времени недовольно оглядываясь.

За их спинами стоят милиционеры.

Сам музыкант быстро улавливает атмосферу и находит контакт с публикой и простыми людьми.

Он поёт, люди танцуют на своих местах. В какой-то момент артист спрыгивает со сцены и, оставив партноменклатуру и ментов за своей спиной, оказывается в десяти шагах от нас.

Марина хватает меня за руку, вскакивает и визжит от восторга так же, как и тысячи советских девчонок, присутствующих в «Олимпийском» в этот вечер.

После того как рок-звезда прорвалась в народ я вижу, как некоторые из партийных чиновников встают и демонстративно покидают концерт. А вот солдаты и менты расслабляются. Некоторые из них тоже танцуют и побрасывают вверх свои фуражки.

Эмоциональный накал не спадает все полтора часа, которые американская рок-звезда отработала как невольник на галерах.

Он отпахал как заведённый — ни одной слабины, ни одной лишней паузы. Так играют только те, для кого сцена — это жизнь.

В одиннадцатом часу мы возвращаемся прогулочным шагом от метро к гостинице.

И беседуем о книге.

Марина рассказывает, что почти закончила читать.

Снова чувствую, что ей больше импонирует Гришан, чем Авдий, но она боится признаться себе в этом.

В одиннадцатом часу мы возвращаемся прогулочным шагом от метро к гостинице.

И беседуем о книге. Редкие прохожие разглядывают мой белый костюм в вечерних сумерках, и кажется, это работает мне в плюс — Марине нравится внимание ко мне.

Марина почти дочитала «Плаху». Мы снова говорим о книге, и я снова чувствую: Гришан ей ближе, чем Авдий. Она боится себе в этом признаться, но я вижу это по глазам.

Она считает Авдия слабым, а Гришана — сильным. Я спрашиваю прямо:

— Тебе нравятся такие типажи?

Она краснеет, но в голосе — неуверенность.

— Гришан — подлец, но он уверен в себе, умеет давить, и в этом есть что-то, что притягивает.

Она хочет быть хорошей комсомолкой, но её тянет к тем, кто не боится нарушать правила.

Я не отвожу взгляда. Говорю, что понимаю её. Что Гришан — подлец, но в нём есть та самая сила, которой нет у большинства.

Она молча кивает.

— А ты бы последовал за Авдием?

— Нет.

— Почему?

— Авдий не мой герой. Не потому что он плохой, а потому что умереть от рук наркоманов — глупость.

— А за Гришаном?

Я ждал этого вопроса, тогда я отвечаю:

— Я хотел бы встретиться лицом к лицу с Гришаном, чтобы понять, кто из нас сильнее.

Марина останавливается, её красивые глаза заливаются тем самым блеском, который означает «да».

Она обвивает мою шею руками.

— Ты такой…

Мы уже дошли до здания гостиницы Юность. Я чуствую ее дыхание.

— Пойдём ко мне? — тихо шепчу я ей на ухо, придвигаясь поближе.

— Нет, Лёш, лучше ко мне! — отвечает пылкая комсомолка.

Глава 23

Красный шарф

В лифте она набрасывается на меня, я целую её в шею, в губы, в лицо. Она позволяет прикасаться мне везде. И я активно пользуюсь этим.

Целуясь и останавливаясь в коридоре, мы перемещаемся в её номер.

Губы Марины, прижатые к моим губам, оказываются такими же мягкими, как я воображал.

Я чувствую её дыхание у своего уха, когда пальцы путаются в моих волосах.

В голове повторяющаяся мысль: она хочет этого. Она хочет меня.

Дурманящий аромат её волос, девичья гладкость её кожи возбуждают меня до такой степени, какой я не испытывал со времён первой